Паша проходит вглубь домика, бросает ключ от машины и телефон на прикроватную тумбочку. Рывком снимает с себя футболку, отбрасывает её в сторону и садится на кровать. Я без понятия, как себя вести. Рана на его плече затянулась, но остался некрасивый шрам. Со временем, конечно, посветлеет и будет выглядеть не так устрашающе, но на всю жизнь останется ему воспоминанием о той стычке в парке.

— Придётся ждать утра. Столовая и кафе закрыты. Сладкое ешь? 

— А что у тебя? — Измайлов поднимает на меня уставший взгляд. 

— Батончики. «Сникерс», «Марс», «Баунти».

— Сойдёт, — кивает он. 

— Ярослав с тобой вернулся? 

— Со мной. Я завтра вас заберу. Его машина у участка осталась. Мы на одной приехали.  Он малость выпил с Бояринцевым. По старой дружбе. А я согласился отвезти его в «Дубраву» за то, что помог решить одну проблему. 

Я лезу в сумку и ищу сладости, которые привезла с собой. Вытряхиваю три батончика «Сникерса», два «Баунти», четыре «Марса» и несколько гематогенок. 

— А как же фигура, лапуль? Не следишь? 

— Слежу. Но из-за стресса скинула округлости, теперь вот добираю. 

Измайлов переводит глаза на мою грудь, и его губы расплываются в усмешке. Если скажет какую-нибудь колкость, то выйдет за дверь. Без ключа от машины. И мне всё равно, где он будет спать. 

Серые глаза темнеют, когда я поправляю сползающую лямку топика, подавляя желание и вовсе от него избавиться, чтобы подразнить Измайлова. Но силы не равны, а проигрывать я не хочу. Впрочем, как и играть в его игру «Охотник — добыча».

— Что случилось? Кто написал на тебя заявление? 

Паша небрежно улыбается: 

— Твои предположения, лап?

Он открывает зубами упаковку сникерса и откусывает батончик, не сводя с меня глаз. 

— Без понятия. Ты мог сбить кого-нибудь на своём шаттле. Мог снова разнять драку. Или тебя кто-то подрезал на светофоре, и ты не смог пережить эту несправедливость, — перечисляю я. 

— Кстати, про светофор, — перебивает он меня с набитым ртом. — Мне пришло пять штрафов. Пять, лапуль! Ты точно водить умеешь? Покажи мне права. 

Гад. Напрашивается идти ночевать в машину? Так я вмиг ему это устрою. И права в спину кину, чтобы изучал и было чем заняться до рассвета.

— Ты уходишь от темы. — Я всё же беру себя в руки, подавляя вспышку злости.

— Тот отморозок в парке, которого я лицом в асфальт вжал, оказался сынком одного из ваших высокопоставленных. Папаша его захотел, чтобы за разбитый нос я извинился перед сопляком лично.

— И ты, конечно, не принёс, поэтому на тебя написали заявление? 

— Ага. Но уже забрали, — говорит он, жуя вторую шоколадку. — Спасибо Яру, быстро всё разрулил. Ну и бабки я заплатил. Куда без них. Собственно, благодаря Привалову на меня новое заявление не накатали, когда я всё же одумался и пошёл приносить извинения говнюку. 

Я смеюсь и ловлю себя на мысли, что ведь люблю другой тип лица, другой цвет глаз, и таких мужчин, как Измайлов, никогда не было в моём окружении, но теперь я без ума от внешности Паши. Наверное, потому что в нём много мужественности, и ещё мне нравится, как он шутит. 

— Пить хочу. Принеси водички, лап, — просит Измайлов. 

— Бутылка стоит рядом. Ты весь день, что ли, не ел? 

— Угу, — отзывается он. 

Выпивает всю воду и тянется к третьей шоколадке. Мне становится его жаль. 

— Ну что ты как не родная стоишь в сторонке? Не люблю в одиночестве челюстями работать. К тому же ты нарастить округлости хотела? Иди ко мне.

Я присаживаюсь рядом и беру батончик. Обожаю сладкое. В моей сумочке всегда найдётся место для какой-нибудь вкусняшки. 

— А теперь моя очередь. Что у вас с мужем случилось? Почему разводитесь? Кто инициатор? 

— Я. 

Повисает пауза, но ненадолго:

— Муж против, как я понимаю? — аккуратно продолжает допрос Измайлов. 

— Против, — отвечаю односложно, по-прежнему не желая касаться этой темы.

— Не хочешь говорить? — замечает он.

— Не хочу.

Измайлов внимательно смотрит на меня, а потом поднимает с пола пустую бутылку и идёт в ванную. Включает воду, набирает бутылку до краев и выпивает половину жадными глотками. Вытирает рот тыльной стороной ладони и поворачивается ко мне. 

— А дезинформировала зачем? Не нравлюсь? — серьёзно спрашивает он.

Я доедаю шоколадку, выкидываю фантики с кровати в мусорное ведро. Подхожу к Паше, забираю бутылку и допиваю оставшуюся воду. 

— Нравишься. Но держать дистанцию как-то больше по душе.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Измайлов ловит меня в кольцо сильных рук. 

— И ты мне нравишься, Софья, — говорит он и накрывает мои губы своими. 

Я пытаюсь сопротивляться, но Паша глушит протесты нежным натиском и движением языка. Нам обоим очень сладко — я чувствую вкус шоколада, когда отвечаю на его поцелуи. Измайлов крепко прижимает к себе, его ладонь изучает мои изгибы.