Родные глаза… Такие темные, глубокие, жадно осматривающие каждый сантиметр моего тела. Моя рука в нетерпении притронулась к его поджившей щеке и словно легкое перышко прошлась от острой скулы к сухим губам. Мужчина лишь на секунду закрыл глаза, чтобы тяжело сглотнуть, а потом резко открыл их и спокойно сказал:

— Не нужно меня жалеть, — и прежде чем я успела сказать, что жалею не мужчину, а себя, оставшуюся без него так на долго, тот снова заговорил более требовательно: — Сядь и расскажи мне, как много времени прошло, что я пропустил...

Немного растерявшись, я неловко убрала руку и придвинула кресло около кровати поближе к Роберту, чтобы он мог без проблем видеть мое лицо не поднимаясь. Но мужчина и тут удивил меня: нажав какую-то кнопку рукой под покрывалом, он немного приподнял себя и теперь мы находились с ним на одном уровне. Было явно, что боль в теле его беспокоит, но это скорее ощущалось на каком-то сакральном уровне и в мимолетных лишних морганиях, вздохах... В остальном, Роберт Шаворски не позволил ни одной мышце на лице дрогнуть и даже голос звучал довольно обыденно, хотя казалось невозможным, что сразу, после длительной отключки, мужчина способен на обычние предложения и размышления.

— Сколько времени прошло с момента происшествия в «Кашемире»? — жадный взгляд Шаворского, смешанный с внимательным докторским осмотром, в который раз прошелся по всему моему телу, останавливаясь на лице: — Господи, ты можешь не смотреть на меня такими глазами, словно я воскресший мертвец?

Потупившись, я неловко нащупала руку Роберта под покрывалом и еле ощутимо накрыла ее своей. Мне не хотелось говорить, так как я не могла думать не о чем, кроме как: мой мужчина жив! Жив, черт побери! Дыхание было не стабильным, а глупая улыбка так и норовила появиться на губах при виде его фирменно-порабощающего взгляда. О, да… Старый добрый Роберт возвращается ко мне… Кто бы подумал, что я буду по этому скучать?!

— Я не знаю. Меня не выпускали из палаты все это время и никого не впускали. Да и сама я… не считала дни, если честно. Может дней семь или десять… Хотя даже прикидывать не буду! — все же ответила я мужчине, жадно хватая взглядом каждое изменение его мимики. Вот он нахмурился, вот осторожно облизал пересохшие губы, а вот снова бросил на меня требовательный взгляд: — Правда, Роберт, я ничего не знаю… Ко мне каждый день приходит этот чертов следователь, Семен Петров, и пытается повесить на меня пожар! Видимо, улик против меня маловато, так он теперь еще и стал намекать, что пора бы мне на тот свет…

Слова лились из меня фонтаном и я слишком поздно осознала, что сболтнула лишнего только что пришедшему в себя мужчине. Ему бы, по-хорошему, нужно рассказать что-то позитивное, но… я правда не знала что именно и от этого чувствовала себя полным никчемным убожеством.

"Стоп. А зачем он это у ТЕБЯ узнает? Разве нет у него персональных помощников, охранников и так далее? Виола, прибывающая "на свободе", рассказала бы получше меня в сто раз!" – подсказал правильное направление мысли внутренний голос и я серьезно задумалась. Романтическая натура решила, что Роберт просто скучал по мне и хотел совместить приятное с полезным – узнать информацию и увидеть состояние любимой, а вот более приземленная посчитала это его очередной прихотью.

— Я посовещаюсь с врачом и, если все нормально, тебя опустят сегодня домой, — спустя какое-то время вывел меня из раздумий мужчина и я инстинктивно повернулась к нему, понимая, что это не конец: — С этого момента угрозы от "Privat" над тобой нет. Со следователем я справлюсь сам, забудь об этом. Начиная с этой секунды, можешь быть абсолютно свободна, никто тебя больше не потревожит. 

Часть 22 (1)

— Подожди… Что ты имеешь ввиду? — непонимающе взглянув  и наморщив носик, пробормотала я, с трудом произнося цельные предложения: — Как ты можешь? Я ведь… Я…

Мужчина тяжело выдохнул через нос и я поняла, что мои метания его утомляют. Ладонь предательски зачесалась и только "живые" следы пожара на лице Шаворского спасли его от отрезвляющей пощечины.

— Что ты хочешь, мышка? — немного устало протянул мужчина, прохаживаясь равнодушным взглядом по моим сцепленным рукам, трясущейся губе и дергающихся, как у ребенка в стоматологическом кресле, ногах на нервной почве: — Разве не о свободе ты просила меня все это время? Разве не это было твоим главным желанием? Теперь же я со спокойной совестью могу тебя отпустить.

Зажмурившись, снова напоровшись на полную без эмоциональность, я произнесла еле слышным шепотом:

— Почему, Роберт?