— И я люблю тебя, Алекс, — с трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься ему на шею. Только нельзя. — Но это слишком больно — быть с тобой. Да, прошлое не переписать. Но эти постоянные подозрения, ревность и сомнения ранят. Мне очень жаль, что мы так и не научились доверять друг другу. Очень жаль, что любая ложь способна нас разлучить, любое брошенное случайно слово — заставить в него поверить. Это убивает, что мы не можем сказать друг другу правду. И я не могу так жить, зная, что в любой момент ты можешь меня оттолкнуть. Из-за прошлого. Или ради другого будущего. Прости, Алекс. Пусть у нас останется только здесь и сейчас. Прощай! И, пожалуйста, будь счастлив!

Сама захлопываю дверь машины. И закусываю руку, чтобы не взвыть прямо в голос, как раненое животное, которому вырвали из груди сердце.

И я рыдаю, вцепившись зубами в руку, пока такси выезжает из двора, а он так и стоит на коленях. Мой гордый и покорённый. Мой сильный и такой беззащитный. Мой вспыльчивый и упрямый. Мой самый лучший. Мой родной, но так и не разгаданный.

Мой несокрушимый Айсберг. Мой непобедимый Гладиатор.

Мой любимый Алекс Берг.

Эпилог

— Ты откуда, Беда? — глаза у Ленки, открывшей мне дверь, такие, словно она увидела привидение.

— Может, пустишь, или мне потом прибегать? — подхватываю чемодан и, наконец, протискиваюсь в маленькую прихожую мимо застывшей столбом подруги.

— О, Вика, привет! — высовывается из комнаты Артур, приглаживая на ходу рыжие вихры. — А ты разве не в Америке должна быть?

— Должна бы, но вот, — развожу руками.

— Да погоди ты со своими вопросами, — приходит в себя Ленка, правильно оценивая моё плачевное состояние. — Видишь, человек с дороги. Надо напоить, накормить, потом расспрашивать.

Она вручает мужу Ваньку и даже для верности захлопывает дверь в комнату, чтобы нам не мешали.

На их маленькой кухне, в Ленкином халате, я отжимаю полотенцем концы волос, пока подруга суетится с кружками, чайниками, тарелками и слушает мой недолгий рассказ, как я оказалась в родном городке спустя неполных два месяца после отъезда.

— Как беременная? — со всего размаха шмякается она на табуретку и хлеб выпадает у неё из рук и катится по полу к моим ногам.

— Вот так, — вздыхаю я и подаю ей упавшие полбулки.

— Может, это какая-нибудь ошибка? А они там толком не разобрались, эти америкосы?

— Если бы, Лен, — отмахиваюсь. — Из-за этого и прервала контракт. Хотя я и инструктаж прошла, и экзамены все сдала, и тесты ни один не завалила, и даже почти втянулась. Но беременность и эта работа практически несовместимы. И я выбрала беременность.

Ну, а что я ей скажу? Да, это факты. Просто сухие факты. Так оно сложилось, если смотреть со стороны. Но выворачивать душу я ей не буду. Не могу. Не сейчас. Может быть, уже никогда.

— Господи, какая же ты всё-таки беда, Беда, — качает головой Ленка. Критически осматривает хлеб и швыряет с размаху в ведро. — Уже улетела, устроилась, но и здесь всё опять через одно место. И что, отправили домой?

— А какие варианты? — пожимаю я плечами. — Это указано в рабочем контракте. Это внесено в медицинскую страховку, про беременность, и они не имели права брать меня на работу с таким «диагнозом». Но я медкомиссию прошла перед визой не будучи беременной. Но раз такое случилось — списали на берег.

— И что теперь будешь делать? Есть какие планы?

— Да какие у меня теперь могут быть планы, Лен? Буду в школу устраиваться. Наверно, здесь. Куда мне ещё в моём положении? Впереди лето. Немного поработаю, может, хоть декретные получу. Считай, к новому году уже рожать.

— Да-а-а… уж… — тяжело вздыхает Ленка. — У отца была?

— Только от него, — утягиваю с тарелки кусочек сыра.

— И как?

На мой взмах руки, пока я жую, Ленка снова тяжело вздыхает.

— Посидели, поговорили, поплакали, — тянусь ещё что-нибудь взять и останавливаюсь опять на сыре. — А потом он денег попросил, в магазин сбегал и всё. Я там даже остаться не смогла. Там и прилечь негде, да и страшно. Антисанитария полная. Ничего, если я сегодня у тебя? Завтра те Авгиевы конюшни разгребать начну.

— Оставайся, конечно. Ты о чём, Беда? Живи сколько хочешь. Только знаешь, — мнётся подруга, а потом орёт во всё горло: — Артур! Сходи за хлебом!

— Так было же, — вырастает в дверях кухни её безотказный муж с ребёнком на руках.

— Уже нет, — показывает она на мусорное ведро, забирает сына и вручает мне.

И пока я нянькаюсь с Ванькой, Ленка возвращается и с гордым видом ставит передо мной на стол знакомый подарок.

— В общем, вот. И может, оно всё даже к лучшему.

— И что это? — смотрю я на коробку вроде как равнодушно, но душа замирает. Алекс. Боюсь прикоснуться к нарядной упаковке. Боюсь, что сердце выпрыгнет из груди. Да что там — боюсь даже смотреть в её сторону: она словно живая, пульсирует, искрится, дышит. Алекс!

— Короче, приезжал твой Берг, — садится Ленка важно. — Тебя искал. Просил передать, если вдруг появишься.