– Скажи, ты хоть на минуту задумалась?! Колебалась ли ты? Лиз? Блядь… Стоял ли выбор – за и против этого… этого… – слова с таким трудом ему даются. Я каждый надорванный вздох слышу и рассыпаюсь. – Скажи… Блядь, просто скажи! Шанса не было вообще?

– Нет… – сорванный после истерики голос опаляет горло. Резко прижимаю к шее ладонь. Оказывается, там все это время болело. Слышит ли меня Чарушин? Я сама не слышу, но все же низким сипом продолжаю: – Раздумий не было... Я не сомневалась…

Правду говорю. Узнав о своей беременности, не колебалась. Между чем я должна была шататься – жизнью и убийством? Никогда. Никогда бы я такого не сотворила.

Только теперь неважно... Все уже разрушено.

Я уничтожена... Я уничтожена… Я уничтожена…

Если бы мое сознание работало в полноценном режиме, я бы заметила, как мой ответ бьет Чарушина. Как этот сильный жизнерадостный парень словно от удара отшатывается. Как опускаются его мощные плечи и безвольно повисают мускулистые руки. Как приходит в движение крепкая грудь, к которой я так любила прижиматься – резко, часто и дергано раздувается.

– Прости меня… Прости… Если сможешь… – шепчу, как получается, понимая, что после этого голос пропадет совсем.

– Простить? – вырывается у Чарушина так отрывисто, будто… Слышится, словно он плачет. Быстро зажмуриваюсь, чтобы не увидеть. Но даже когда он замолкает и пропадает из зоны моей видимости, его громкое и дрожащее дыхание сводит меня с ума. Едва удерживаюсь от того, чтобы не зажать уши ладонями. – Простить? А-а-а… – снова этот тихий, тягучий и надломленный стон. – И все? Это все, блядь? Ль-лиза? – задыхается так явно, так оглушающее и так убийственно.

Пускаю все же руки в ход – заслоняю ими лицо. Не могу выдержать его взгляда даже с закрытыми глазами.

Я всегда была слабой. Стержень? Без него еще можно существовать. Но сейчас… Из меня ведь вынули все!

Внутри пустота… Что же болит тогда? Что так сильно болит?

– Пожалуйста, оставь меня… Пожалуйста… Пожалуйста… Уйди… Не добивай меня… Я и так… – хриплю буквально в отчаянии от подкрадывающейся вновь истерики. Не думаю, как выгляжу. Не думаю, что он чувствует. Не думаю, что будет потом. Я лишь хочу, чтобы все это прекратилось. – Уходи!

Едва я умолкаю, становится так тихо, что я на мгновение даже думаю, что Чарушин вышел, пока я надрывала горло. Но потом тишину дробит его громкий судорожный вдох и не менее шумный выдох.

Меня трясет от него. Меня колотит. Вытряхивает, как не пытаюсь тормозить.

– Посмотри на меня… Посмотри, и я уйду…

Собираю остатки сил, чтобы выполнить это требование. И, казалось бы, ничего живого во мне не осталось, но когда я смотрю в стеклянные глаза Артема, это вырывает из меня что-то еще… Какую-то последнюю, самую важную деталь.

– Я ненавижу тебя… – припечатывает с той же одержимостью, с которой раньше признавался в любви. – Лиза… – всю свою боль с этим выдохом обрушивает. – Я, блядь, тебя ненавижу…

Закусываю губы. Не выдав ни единого звука, пью из них кровь. А после… Когда Чарушин, наконец, покидает палату, захожусь в истерике.

59

Если он узнает правду…

© Лиза Богданова

– Что это, бабушка?

– Котенок.

– Красивый… А это мальчик или девочка?

­– Неважно. Убей его.

– Что? Как я могу его убить?

– Ну, ребенка своего ты же убила! Его не жалко?

– Нет… Нет… Нет…

НЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

– Доброе утро! – восклицает Сонька с показной бодростью.

– Доброе утро, – хрипло отзываюсь я.

Встаю с кровати. Заправляю постель. Все идет нормально, пока не приходится приблизиться к шкафу. У свадебного платья зависаю.

– Уродское оно, что ни говори, – выпаливает сестра, как всегда, откровенно. – Неудивительно, конечно, учитывая то, что пошивом занималась мама.

И я… Я вдруг начинаю смеяться. За этот ужасный месяц случается это впервые. Сейчас даже как-то странно слышать эти ржавые звуки.

– Уродское, ага, – поддерживаю. Тягостно вздыхаю, но тонны груза, которым увешано все мое тело, ничуть не меняют своего положения. – Уродское и несчастливое.

Все еще больно? Безнадежно.

Хорошо, что я научилась с этим… Нет, не жить. Просто существовать.

Сонечка незаметно оказывается рядом. Обнимает, пронизывая мое хронически озябшее тело удивительным теплом. Цепляюсь за нее инстинктивно. Подсознательно очень хочется задержать эти волшебные лучи подольше. Они проникают в меня и согревают заброшенное пространство, вызывая в ослабевших мышцах мелкую и такую живую дрожь.

– Лиз… – тихо окликает сестра.

Мягко ее перебиваю, чтобы не услышать чего-то по-настоящему страшного.

– Я все преодолею, Сонь, – шепчу вполне уверенно. Что еще мне остается? Из меня ведь все вырвали! Сколько этой пустоте еще болеть?! – Это платье надену – не проблема. В ЗАГС пойду. Подпись свою поставлю. Все, что надо, скажу. Но церковь… Чувствую, что не смогу даже войти… После всего… Это… Это слишком.