Нетвёрдым шагом девушка направилась в коридор. Постоянно натыкаясь то на одну стену, то на другую, она побрела в свою спальню. Тихо выругалась, споткнувшись о мёртвое тело служанки. Рядом кто-то захрипел, другой слуга вяло двинул рукой – он был ещё жив. Пальцы едва сгибались, когда она попыталась сжать рукоять ножа, пол под ногами плыл, поэтому удар лезвием по грудине мужчины вышел неаккуратным; он громко застонал. Она ударила ещё несколько раз по шее, пока он не испустил последний вздох. Девушка хотела что-то сказать, но в горле пересохло, язык распух. Она стёрла пот со лба, но в итоге сильнее запачкала лицо и волосы чужой кровью. Спереди платье почти полностью окрасилось в красный. Хватаясь за стену, девушка поднялась, неуклюже обернулась, чтобы столкнуться взглядом с собственным отражением.

Она закричала и очнулась, глаза удалось раскрыть, но тело осталось безвольно лежать. Ни рот, ни язык, ни голосовые связки не работали, вопль ужаса эхом звучал в голове, пока окружающие тени удлинились, а пугающий шёпот заполонил камеру. Она силилась пошевелиться, но по телу словно пробегали токовые разряды, дышать было нечем, и она беспомощно хватала ртом воздух.

Устрашающий шёпот оборвался, тени вернулись на свои места, когда надзиратель постучал палкой по решётке.

– Завязывай с вознёй! – строго предупредил мужчина. – У остальных мурашки от твоей ночной болтовни. Прекращай бродить, полоумная, а не то вернёшься в железный склеп, если опять истерику устроишь!

Рука поддалась и дёрнулась, за ней нога, а потом и всё тело. Девушка с трудом села, дрожа в пропитанной по́том короткой тунике. Она оказалась на полу и понятия не имела, когда и почему вылезла из кровати. Заморгала, различив тёмные стены своей камеры – благо в этой было небольшое окно, – разглядела стража у решётки и три пары заинтересованных глаз из камер напротив.

– В железный склеп хочешь, а?! Отвечай, кому говорю! – рявкнул страж, когда заключённая с трудом проглотила вязкую слюну.

– Н-нет. Я… я буду в-вести себя… тихо, – не своим от хрипа голосом пообещала она.

– Задолбала, – себе под нос бросил стражник и ушёл.

Она так и замерла на холодном полу, пытаясь восстановить дыхание и прийти в себя. Небо за маленьким окном едва заметно бледнело, но этого света хватило, чтобы нервно осмотреть руки. Она знала, что увиденное не более чем кошмар, ладони были чистыми от крови, но она расчесала кожу до ссадин, стараясь избавиться от навязчивых ощущений. Желудок мутило, вязкий металлический привкус до сих пор чувствовался во рту.

Она более не издавала громких звуков, поэтому заключённые напротив потеряли к ней интерес и разбрелись по койкам. Сперва их держали в общей камере, но после того, как она принялась говорить и ходить во сне, другие преступники отказались с ней ночевать. Слухи о причине её заключения и грёзовой хвори распространились быстро, и девушку переселили в отдельную камеру. Нередко её запирали в железном склепе на несколько ночей из-за начинавшихся приступов. Якобы она кричала, ходила, била всё, что под руку попадалось, хотя помнила не это, а только кошмары, в которых она жестоко расправлялась со своей семьёй. И если сперва по пробуждении её пугали сами картины, то теперь, спустя десять месяцев в тюрьме, она испытывала всепоглощающий ужас от эмоций, которые переживала в этих кошмарах. Там не было раскаяния, лишь нездоровое удовлетворение проделанной работой, там трепет от содеянного пьянил не хуже крепкого алкоголя.

Она содрогнулась, едва сдержав рвотный позыв. Пришлось закрыть рот ладонью, чтобы подавить второй и третий. Согнувшись и опустив голову как можно ниже, она начала дышать ртом, силясь унять тошноту, и принялась нервно тереть старый рубец на среднем пальце левой руки, чтобы успокоиться. В детстве она носила там кольцо и концентрировалась или успокаивалась, проворачивая его на пальце, но все вещи отобрали, и только шрам был воспоминанием, которое у неё не могли отнять. Он не давал забыть о том, кто с детства привносил хаос в её размеренную жизнь. Иронично, что в тюрьме именно мысли о её худшем друге – единственное, что успокаивало. Она хотела бы вспоминать лица Ореста и Софии, но из-за начавшихся кошмаров не могла видеть их счастливыми, не смела восстанавливать в памяти их улыбающимися и смеющимися. Все картины о приёмных родителях были заполнены кровью, опьяняющей эйфорией и ножом в её руке.

На суде она клялась, что ничего с ними не делала. Рыдала, умоляя ей поверить и найти настоящего убийцу. Она была отчаянно искренна. По крайней мере, так думала, пока в тюрьме её не начали мучить воспоминания, которые было невозможно ни подделать, ни оправдать, ни объяснить. И эта истина подкосила её сильнее остального. Она потеряла веру в свои слова и даже себя не могла убедить в собственной невиновности, осознав, что она сама себе враг. Убийца, которому в душе мечтала отомстить.

Уже будучи в заключении, она трижды сдавала анализы на грёзовую хворь, все они приходили отрицательными. Это и несовершеннолетний возраст сохраняли ей жизнь, потому что смертная казнь не применяется до совершеннолетия, которое настигнет девушку через семь месяцев. И если сперва она жаждала правды, то теперь пыталась от неё скрыться, смиренно дожидаясь конца своих дней в тюрьме.