Мама все еще в своей бледно-розовой форме медсестры, ее белые кроссовки перепачканы после прогулки под дождем, а через плечо перекинута потертая кожаная сумка. Ее иссиня-черные волосы собраны в хвост, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо.

Я люблю мамино лицо. Оно круглое и приветливое, с огромными темными глазами, в которых я вижу свое отражение, и кожей теплого оттенка, поцелованной солнцем.

От нее едва уловимо пахнет дезинфицирующим средством — запах, который я люблю столько, сколько себя помню, потому что он означает, что она дома. Мои одноклассники говорят, что больничный запах противный, но для меня — это мамины объятия, как только она переступает порог дома.

Неважно, насколько она устала, мама всегда расплывается в самой широкой улыбке, когда видит меня, падает на колени, чтобы обнять и осыпает поцелуями.

— Как прошел твой день? — спрашиваю я, потому что именно это она всегда спрашивает у меня.

— Теперь намного лучше, — со вздохом произносит она мне в макушку, снова обнимая.

Мама работает в отделении неотложной помощи в местной больнице нашего города, Стантонвилля. И поскольку она берет ночные смены и сверхурочные, у нее под глазами почти всегда темные круги, как у панды.

Как, например, сейчас.

Обычно она оставляет меня с миссис Родригез, которая живет по соседству, но вчера мама попросила папу посидеть со мной.

Потому что таким было мое дурацкое желание на день рождения.

Я прождал у окна, выглядывая из-за штор всю ночь напролет и сжимая в руках шайбу, которую он подарил мне в прошлом году, но потом уснул, а папа так и не пришел.

Сегодня утром мама нашла меня спящим на подоконнике, схватила за руку и привезла нас сюда.

К папиному особняку.

Я никогда здесь раньше не был.

Дом кажется таким же огромным, как и папа. Слишком большим. Похожим на замок. И… каким-то далеким, хотя и находится прямо передо мной.

Он возвышается над землей так, словно проглотил целую улицу, с большим количеством этажей, нагроможденных друг на друга, и бесчисленным множеством окон и дверей. Даже сад здесь шире и ухоженнее, чем парк около нашего дома. И выглядит таким же волшебным, как сады в сказках, которые мама любит мне читать.

Интересно, здесь растут розы, чтобы я мог сорвать их для мамы?

— Меньшее, что ты мог сделать, это сказать мне, что не придешь, — мамин голос звучит язвительно тихо — именно таким тоном она всегда ругается с папой. — Ребенка его возраста нельзя оставлять одного.

— Ему восемь, он уже достаточно взрослый, — говорит папа в своей пренебрежительной манере, его голос разрезает воздух, хотя и звучит сдержанно.

— Семь. Маркусу семь лет, Эндрю.

— Семь. Восемь. Какая разница? Ты драматизируешь.

Я украдкой смотрю на папу, не решаясь поднять на него глаза. Не думаю, что ему это понравится — или что я вообще ему сильно нравлюсь.

Папа высокий и широкоплечий — такой высокий, что и мне, и маме приходится высоко поднимать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Они у нас одинакового цвета облаков, вот только его глаза более узкие, злые и почти не двигаются. А светло-каштановые волосы отражают свет тонкого солнечного луча, пробивающегося сквозь тучи, и кажутся практически светлыми.

Он почти никогда не улыбается и не обнимает меня, как мама. А просто смотрит.

Как сейчас.

Его взгляд скользит в мою сторону, и я пялюсь на свои сине-белые кроссовки, которые мама подарила мне на день рождения в прошлом году.

Мама всегда говорит, что папа занят и у него не хватает на нас времени, и я должен это понимать, но думаю, я ему просто не нравлюсь.

— Драматизирую? — мамина рука сжимает мою еще крепче. — Из-за того, что прошу тебя побыть нормальным человеком и нормально относиться к своему ребенку?

— Я даю тебе деньги на его содержание, Джун. Чего еще ты от меня хочешь?

Мама отпускает мою руку, лезет в сумку, достает несколько долларовых купюр и швыряет их ему в грудь.

— Да пошли в задницу твои деньги! Твоему сыну нужен отец, а не деньги.

— Ну, больше я предложить ему не могу. Я уже говорил тебе, что лучше было сделать аборт. Не моя вина, что ты решила оставить этого ребенка.

Мама закрывает мне уши обеими руками, словно это по волшебству сотрет то, что я только что услышал.

Затем она натягивает улыбку на дрожащие губы и убирает руки, вероятно, понимая, что я все равно слышу — и вижу.

Мама опускается на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и убирает с моего лица волосы — они точно такого же оттенка, как у нее, настолько черные, что кажутся почти синими.

И улыбается, как и каждый раз, когда видит меня, но из-за этих темных кругов под глазами выглядит измученной. Когда мы вернемся домой, я нарежу ей огурцы кружочками, — миссис Родригез прикладывает их на глаза на ночь.

— Маркус, дорогой, ты не подождешь мамочку возле машины? Я скоро подойду, хорошо? Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Хорошо.

— Люблю тебя, милый.

— И я тебя люблю, мамочка, — я бросаю взгляд на папу, но он лишь смотрит на что-то в своем телефоне. — Пока, папочка.