— Похоже, у нас наконец есть план, — говорит она, но лицо её становится ещё серьёзнее. — А что с голосом?

Я замираю, не находя слов.

— Вчера ночью, когда ты наконец уснул, мне казалось, будто ты разговариваешь с этим голосом во сне, — продолжает она.

Чувствую, как щёки заливает жар. Ненавижу, что она это слышала, ненавижу, что голос добирается до меня даже во сне.

— Он всё ещё здесь, но тихий. Не отдаёт приказов, просто… напоминает, что существует. Что бы это ни было.

— Что ж, есть шанс, что отец сможет с этим разобраться.

— Ты говорила, он учёный, а не чудотворец.

По её лицу пробегает мрачная тень.

— О, ты бы удивился, узнав, на что он способен. — Она встаёт с кровати. — Пора пить кофе, — бросает она и уходит, оставляя меня гадать, не совершаем ли мы сейчас огромную ошибку.

На следующее утро — наше последнее утро здесь — Мия просыпается раньше меня. Я нахожу её на террасе: она стоит, закутавшись в шерстяное одеяло, и смотрит, как над озером снова кружится снег.

— Красиво, — говорит она, не оборачиваясь.

— Согласен, — соглашаюсь я, но смотрю на неё. Снежинки путаются в её волосах, тают на щеках. Синяки уже побледнели до едва заметных теней, и в этом свете, с лицом, поднятым к раскрывающемуся небу, она кажется почти умиротворённой. Я подхожу и встаю рядом, так близко, что наши плечи почти соприкасаются.

— Спасибо, — тихо говорит она. — За то, что заботился обо мне всю эту неделю.

— Мне больше ничего и не хотелось бы делать, — отвечаю я, и желание взять её за руку, просто держать, просто чувствовать, так сильно, что мне почти приходится отступить. — Если весь остаток жизни будет таким — только ты и я, у озера, в снегу… я сойду в могилу счастливым человеком.

Она поворачивается ко мне, её глаза большие, влажные. Мы так близко, что я вижу снежинки, запутавшиеся в её ресницах, чувствую тепло её дыхания в холодном воздухе.

Боже, как я хочу её. Боже, как я люблю её.

Не знаю, кто двинулся первым. Может, никто — может, мы просто дрейфуем друг к другу, как гравитация, как что-то неизбежное. Её лицо приподнимается к моему, я наклоняюсь, и в одном идеально застывшем мгновении мы почти у цели, почти касаемся друг друга, достаточно близко, чтобы ощутить призрачное ощущение её губ…

А потом она отстраняется.

— Мне жаль, — шепчет она, отводя лицо.

— Мне тоже, — говорю я, и это правда.

Мы стоим в снегу, не касаясь друг друга; почти-поцелуй повис между нами, как обещание или угроза.

— Нам пора внутрь, — наконец говорю я, прочищая горло. — Холодно, и мне нужно поставить кофе. Пожалуйста, скажи, что у твоего отца есть хорошие зёрна, потому что как бы я ни любил быть здесь и играть с тобой в счастливую парочку в домике у озера, не хочу больше пить эту кислятину.

Она смеётся, и этого достаточно, чтобы всё между нами вернулось в норму — в какую бы то ни было норму.

Тем днём мы стираем и убираем на место одежду Томпсонов, которая так хорошо нам послужила за эту неделю, и переодеваемся в свою чистую. У Мии только брюки, ботинки и рубашка, так что приходится позаимствовать свитер и пуховик из их шкафа. Когда вернусь за ней после банка, обязательно оставлю деньги.

Потом мы отмываем и приводим в порядок весь дом, и к тому моменту, когда заканчиваем, мне уже пора в банк.

— Ты хоть знаешь, где ближайший банк? — спрашивает Мия, сидя на крыльце, пока я спускаюсь в раскисший от снега двор. — Ты вообще знаешь, рядом с каким городом мы находимся?

— Нихрена не знаю, но мигом разберусь, — отвечаю я. — Полечу невидимым, пронесусь над ближайшим городком, засеку банк. Найду безопасное место, чтобы стать видимым, и зайду внутрь. Если повезёт, управлюсь в два счёта.

— Будь осторожен, — говорит она.

— Как всегда.

Она бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что мы оба знаем: это чушь.

Я становлюсь невидимым и взмываю в воздух, держа курс на юг — в сторону того, что, на удачу, окажется цивилизацией.

Городок называется Финикия.

Замечаю его примерно с двух тысяч футов: главная улица, универсальный магазин, закусочная, а вон он, на самом углу, — банк. Маленькая Америка в полном комплекте, включая магазин скобяных товаров, где уже вывесили рождественские украшения.

Приземляюсь в переулке за закусочной, становлюсь видимым и спокойно, как обычный человек, огибаю здание и захожу в банк. На двери табличка: закрытие в пять. Сейчас 4:47.

Внутри от силы шесть человек. Старик у стойки, мама с двумя детьми в очереди, пара служащих за стеклом. Первым меня замечает охранник у двери, и у него округляются глаза.

— Ни хрена себе, — говорит он. — Вы… вы Авангард.

Ну всё, про скрытность можно забыть.