Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

— Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» — наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), — я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее — наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

— Доброе утро, милая! — окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч — наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза — лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена7, — и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

— Доброе утро, Табби, — говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. — Есть новости от…?

— Пока ничего, милая. Но чайник только что вскипел, а переживания не заставят письма прийти быстрее, — она похлопывает меня по руке, на удивление крепкой. — Роджер сказал, ты хорошо поработала над тем предложением. Что бы ни случилось — случится.

Ей-то легко говорить. Не её карьера висит на волоске.

— Ну-ну, — раздаётся голос, разносясь по всей комнате. — Посмотрите-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием. Звезда бала. Или, быть может, гала-ужина?

Кал стоит, прислонившись к косяку кухонной ниши, держа в руке кружку. Его темные кудри искусно ниспадают на лоб, и это наводит на мысль, что он потратил на укладку больше времени, чем готов признать. Каллум Рид наш второй по результативности полевой агент, хотя он бы с этим не согласился, и мог бы сыграть главную роль в исторической драме на канале BBC. У него высокие скулы, задумчивый взгляд и острый подбородок. На нем помятая рубашка в клетку, рукава закатаны до локтей, а на предплечье виднеется бледный шрам, на который я стараюсь не смотреть.

Этот шрам он получил, вытаскивая меня из проваленной операции в Тегеране. Один из целей подобрался слишком близко с ножом, пока Кал его не остановил. Он никогда об этом не упоминает, а я так и не нашла возможности как следует его отблагодарить.

Между нами с Калом немало невысказанного.

— Доброе утро, Кал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Вижу, ты до сих пор не разобрался, как работает тостер. Вам бы объединиться с Байо.

— А он бы заявил, что тостер — военный преступник, которого надо судить в Гааге. — он отпивает кофе, не отрывая от меня взгляда поверх края кружки. — Ну, рассказывай всё как есть. Общалась с супергероями и звёздами, писала любовные письма злобным корпорациям, которые задумали конец западного мира.

— Это было предложение, а не любовное письмо.