– Виктория Егоровна, – обращается Гордей уважительно, с хрипотцой растягивая мое имя. – Простите нам наше вопиющее опоздание. Вы в праве прогнать нас, но смею надеяться на вашу доброту, – виновато ухмыляется и смотрит на меня с надеждой, а малышка мурлычет, поддерживая отца.

– Вам повезло, я свободна, – произношу как можно спокойнее и поджимаю губы, чтобы спрятать теплую улыбку. Я искренне рада их видеть здоровыми, поэтому, сорвавшись, я сама подлетаю к ним, тревожно изучая обоих. – Что случилось? Вы в пробке застряли?

– Хм, не совсем, – Одинцов ставит люльку на кушетку, и я сразу же достаю Алиску, широко улыбаясь ей и с трудом сдерживаясь, чтобы не расцеловать сжатые завязками шапочки щечки. Ослабляю узел под подбородком. – Пока собирались, пришлось менять ей одежду три раза. И еще дважды переодеваться самому, – завуалированно объясняет Гордей, вызывая у меня сдавленный смешок. – В качестве небольшой компенсации… – осекается и молча оставляет на кушетке большую коробку дорогих шоколадных конфет. Моих любимых, к слову, но…

– Я взятки не беру, – гордо отрезаю, вздернув бровь.

– Вика, мы коллеги, и это не взятка, – тихо переходит на «ты», а я машинально бросаю взгляд на открытую дверь между кабинетами. У Марии царит гробовая тишина, а она сама наверняка превратилась в слух. – После всего, что ты сделала для нас, это меньшее, чем я могу тебя отблагодарить.

– Спасибо, – коротко шепчу, освобождая взмокшую Алиску от комбинезона. Укутал ее папочка, перестарался…

– А, и еще, – бьет себя по карману брюк, выуживая пакетик с бегунком, внутри которого поблескивает до боли знакомая серебряная сережка с изумрудом. Маленькая, изящная, которую легко потерять, что я и сделала в его квартире… – Я все-таки вызвал клининг на днях, и ребята нашли ее под кроватью. Уверен, что твоя, потому что у меня больше никто не ночевал…

– Тц, Гордей… – цыкаю на него, перебивая, пока не наболтал лишнего, – Витальевич, – добавляю на тяжелом выдохе. – Подержите минуточку, – отдаю ему дочку, а сама шагаю к проклятому межкабинетному проему.

На мгновение встречаюсь с пристальным взглядом коллеги, которая уже и не скрывает своего любопытства. Вытянув шею, Маша с интересом следит за нашей беседой. Нахмурившись, я плотно захлопываю дверь. Стараюсь не думать о том, какие сплетни поползут обо мне по всей поликлинике.

Опершись плечом о стену, складываю руки на груди и укоризненно смотрю на Одинцова. Он и бровью не ведет. Невозмутимо покачивает на руках малышку, похлопывая ее по попке. Делает это на автопилоте, хотя она даже не плачет и ничего не требует. Но отцовская привычка сильнее. При этом он не сводит с меня серых глаз, в которых нет ни тени раскаяния.

– Что? – уточняет в полном недоумении, а мне то ли плакать хочется, то ли смеяться над ситуацией.

– Гордей, своей неоднозначной фразой вы ставите меня в неловкое положение перед коллегами, – произношу одними губами, украдкой покосившись на закрытую дверь.

Проследив за моим жестом, он хмурится, но не двигается с места, откуда и правда не видно, что происходит в смежном кабинете. Одинцов всецело сосредоточен на дочери. Ни на секунду не выпускает ее из рук, хотя рядом пустует люлька, бережно прижимает ерзающий комочек к себе, придерживая головку в чепчике, и трепетно поглаживает пальцами по спинке. Алиска мурлычет невнятно, утыкаясь носом ему в плечо и оставляя слюнки на черном хлопке рубашки. Эта картина заставляет меня улыбнуться, забыть о неудобной ситуации и мигом простить Гордею все его слова.

– Прости, не заметил, – выдает он после тягучей паузы. – То есть пока я пытался реабилитироваться в твоих глазах, я сделал еще хуже? – стиснув губы, превращает их в прямую линию.

– Всего лишь дали лишний повод посплетничать о дочке Богданова, – вздыхаю, отталкиваясь от стены.

Протягиваю руки – и Одинцов без промедления возвращает мне Алиску. Теперь он мне доверяет, в отличие от нашей первой встречи в его подъезде.

– Тяжелое бремя известной врачебной фамилии? – уточняет с толикой сарказма, наблюдая, как я раздеваю малышку перед взвешиванием.

– Да, особенно, когда кроме фамилии в тебе больше ничего не видят, – бросаю с легкой горечью, не смотря на него. Продолжаю возиться с маленькой пациенткой.

– Ты хороший доктор, Вика, никого не слушай, – звучит совсем близко.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с его серебристо-серыми, усталыми глазами. Погружаюсь в вязкую, опасную ртуть – и с трудом заставляю себя вынырнуть, пока не утонула.

– Недавно вы сами говорили иначе…

– Меня – тем более! Я бываю невыносимым, – неожиданно признается.

Замираю на миг, скомкав пальцами край детских ползунков. Если честно, я уважаю мужчин, которые спокойно говорят о своих недостатках, и в то же время… немного побаиваюсь. Ведь это признак силы и уверенности в себе, а с такими людьми обычно очень тяжело по жизни. Одинцов – яркий пример.

– Бываете? Я думала, это ваше обычное состояние, – не выдержав, аккуратно поддеваю его.