– Как долго я спал? Надо было разбудить, – укоризненно кидаю, пока детский врач измеряет температуру великовозрастному мужику. Свожу брови к переносице, поднимаю взгляд на инфракрасный луч – и небрежно отмахиваюсь как раз в тот момент, когда звучит сигнал.

– Тридцать семь и девять, – проговаривает одними губами, удовлетворенно кивает сама себе, а потом отвечает на мои вопросы: – Несколько часов. Если честно, я пыталась вас будить. Потом еще посудой гремела на кухне в поисках детского питания. Алиску подняла, а вас – нет, – разводит руками, в одной из которых держит пустую бутылочку.

– Извини, что так получилось. Мы тебя задержали.

– Вам помощь нужна, Гордей, – назидательно чеканит, отворачиваясь к моей крохе, чтобы проверить подгузник. – Вы же сами видите, что не справляетесь в одиночку.

– Знаю, как раз ищу няню, но они все какие-то… ненадежные.

– Или у вас завышенные требования? – косится на меня с подозрением. – А бабушки, дедушки?

– Мои родители живут в Беларуси. Мама приезжала после того, как… – осекаюсь на полуслове, не желая произносить это вслух. Разум не принимает. – Когда Алиска родилась, – формулирую иначе. – Без матери я бы первое время вообще не протянул. Потом она вынуждена была вернуться домой. Как только возьмет отпуск, то проведет его с нами. Допрос окончен? – неожиданно рявкаю с раздражением.

Я злюсь не на Вику, а на себя. Слишком откровенничаю с ней. Чужим людям на хрен не нужны мои проблемы, и она не исключение. А я веду себя как пьяный идиот на встрече анонимных алкоголиков. Богданова не нанималась подрабатывать психологом, но продолжает ковырять мои раны.

– А со стороны… жены?

– Мы с ними не общаемся…

Потому что мы с Алиской убили их единственную любимую дочь... Простить не могут.

– Извините, я у вас немного похозяйничала, – заметив мое мрачное настроение, Вика меняет тему. – Можете проверить ценные вещи, – подшучивает аккуратно.

– Проверил, – указываю на малышку в кроватке. – На месте.

Прячет легкую улыбку, с теплом поглядывая на ребенка. Такая живая, энергичная, светлая, что и я невольно поддаюсь, на доли секунды забывшись. Тянусь к ее огню, чтобы согреться. Она как пришелец в нашей пропитанной мраком и негативом квартире. Именно я принес с собой эту тьму, забрал из дома, где мы жили с женой и который я оставил, потому что воспоминания душили. Она там в каждой фотографии, в каждой вещи, в каждом скрипе половицы. Я бы точно свихнулся.

– Я оставила рекомендации и для Алиски, и для вас, – Вика протягивает мне листочки с печатью и свой размашистой подписью. – Мой номер тут, если что, – тычет тонким пальчиком в цифры. – Что ж, мне домой пора. Это бы самый долгий вызов в моей практике, – тихонько посмеивается. Непривычный звук, на который Алиска реагирует с удивлением. Здесь никто даже не улыбается…

– Такси? – проявляю каплю вежливости. Я и так вел себя с ней как последний хам.

– Я за рулем, – деловито выдает, поправляя высокий хвост. Каштановые волосы выпадают из растрепавшейся прически, но это Вику не портит. Наоборот, она кажется более уютной, домашней. Будто живет тут давно, а не приехала осмотреть больную. Гармонично вписывается в обстановку, заполняя пустоту. Или я просто одичал за три недели?

– Поздно уже. Еще и дождь, дороги скользкие... Точно поедешь?

– Мужской шовинизм? – дерзко вскидывает подбородок и бойко смотрит на меня. – Женщины водят машину не хуже вас.

– Я не это имел в виду, – устало качаю головой, не желая больше препираться с ней, и внезапно предлагаю: – Ты можешь остаться до утра.

– Нет, – чеканит коротко и твердо. Простреливает меня недовольным взглядом, будто я что-то неприличное предложил. – Я и так у вас задержалась, – важно прокручивает изящные часики на тонком запястье.

Невольно изучаю ее… Хрупкая, сердобольная, внимательная. Хотя бы тот факт, что она не бросила нас с малой, характеризует ее как очень эмпатичного, сопереживающего человека. Но для нее это, скорее, минус. В медицине чувства мешают, а порой могут привести пациента к смерти. Как случилось в моем случае…

Наверное, Вика выбрала для себя самую оптимальную специальность – педиатр. Не представляю ее в хирургии, заляпанную кровью, со скальпелем и зажимом в руках. Хотя не удивлюсь, если она и там себя покажет с лучшей стороны. Будет до последнего держать лицо и выполнять возложенные на нее задачи, несмотря на орудующую в груди мясорубку. Такие, как она, не отступают и не сдаются, даже если очень больно. Внутри нее – стальной стержень, облаченный в нежную оболочку.

– Ладно, как скажешь, – капитулирую, освобождая путь к двери.