— Ты не одна сейчас, верно?

— Нет, не одна....

— Понятно, — с какой-то странной иронией произнес друг.

Лизе стало не по себе:

— Со мной Соня, — зачем-то уточнила она.

— Правда? Тогда почему мне нельзя приехать?

Девушка задумалась на пару секунд. А действительно, почему нельзя?

Когда это она запрещала друзьям посещать свой дом?

— Потому что я очень устала, Дрю, — практически прошептала Лиза, — буквально с ног валюсь. Да и ты наверняка не спал совсем. Я ведь права?

— Права. Ты во всем права, Рыжик. Впрочем, как всегда, не позволяешь эмоциям брать над собой верх. Восхищаюсь и горжусь, сестренка.

— За Соню не переживай, она, скорее всего, останется на ночь.

— Я куда больше за тебя переживаю, — в трубке раздалось его тяжелое сопение. — Доброй ночи. Передай Соне, что с Алексеем я поговорил.

Но Лиза уже практически не слышала его слов, машинально нажимая на отбой. Перед глазами все поплыло. Воздуха катастрофически не хватало, отчего она жадно хватала его открытым ртом. И вроде ничего не случилось. Просто постучали в дверь.

***

Неправильно. Так не должно было быть...

Дмитрий стоял возле обшарпанного подъезда и не решался войти. Почему он здесь оказался в конечном итоге? Да потому, что не лучше тех слюнтяев бесхребетных, которые часами под балконом торчать готовы, лишь бы нужного им человека увидеть. И ведь сопротивлялся же. Как мог сопротивлялся. После разговора с отцом понял, что в последнее время голова только этой девчонкой и забита. Совсем, сука, бдительность потерял. Это с его-то взглядами на жизнь? Хорошо, что фартовый оказался, и не пришили отморозки макаровские за ближайшим углом. Там, в кабинете отца, Дмитрий твердо решил, что не должен видеться с Лизой до тех пор, пока ошибки не исправит и на будущее не учтет. Нельзя допустить и мизерной возможности, чтобы на нее срикошетило. Специально же после ужина домой поехал и даже по дороге заправляться не стал. Зная себя, надеялся, что лень возьмет над ним верх. Что это его остановит. Поначалу так и было, но время шло, и стрелка часов медленно переваливала за одиннадцать. Вот тогда-то и началась эта паскудная душевная ломка. Перед глазами все время стояла рыжая девчонка в его старой поношенной футболке. Губы до сих пор ощущали на себе мягкость ее рта. Руки помнили нежность ее кожи. И взгляд... Пронзительный такой и по-детски наивный. Словом, не смог он больше сидеть дома ни секунды. Не смог вдали от Лизы. Даже если бы попросил Пашку наручниками к батарее его приковать, как наркомана конченого, наверняка с корнем бы ее вырвал, но все равно поехал бы к ней. Ведьма она. Не иначе. Приворожила.

От собственных мыслей Похомов рассмеялся. Тяжело вздохнув, он уселся на шатающуюся от старости скамейку.

— Я должен уйти, — пробубнил Борзый, закуривая сигарету, которую крутил в руках уже минут десять. — Нельзя перешагивать порог этого здания. Иначе... Иначе я ее растерзаю.

— Огоньку не найдется, сынок?

Дмитрий встрепенулся, увидев перед собой дряхлого старика, держащего между средним и указательным пальцами папиросу «Беломор».

— Да без базара, отец, — протянул мужчине зажигалку.

— Присесть с тобой можно?

— Отчего нельзя-то? Садись, конечно.

— Да кто ж вас, молодых, знает? — прохрипел тот и зашелся кашлем. — Порой просто домой идешь, а возле подъезда народу куча. Не пройти совсем с моим бадиком. А заденешь кого, так и ударить не побоятся.

Похомов покосился на собеседника:

— Чет ты, дед, заливаешь. У кого на тебя рука поднимется? Тебя ж от ветра уже шатает!

Старик не ответил, лишь затянулся посильнее.

— Отморозки, — яростно сплюнул Борзый. — Не переживай, бать. Я нужным людям шепну, за несколько часов район от «мусора» очистим. Ты только так поздно больше не шастай.

— Да я уж и так никуда не выхожу почти, — закряхтел незнакомец, — в четырех стенах своего часа жду. Сегодня просто годовщина у нас с Аннушкой моей, вот и решил в ее любимый парк наведаться. Да ноги уже не те, еле дошел.

— Бабку свою в сквере, что ли, забыл? — до одури затянулся Похомов, пытаясь отвлечься разговором, докурить и поехать домой. Спать.

— Какой там, — голос старика задрожал. — Уже, посчитай, два года как покинула она меня. Оставила одного на муки, на страдания. Каждый день смерти жду, а она все не идет. Словно на роду написано, что не быть нам вместе.

Незнакомец уронил голову себе на грудь и замолчал. Только тело его странная дрожь сотрясала. Дмитрию стало не по себе. Словно по сердцу резануло.

— Дед, ты плачешь, что ли? — ужаснулся он своей догадке. — Эй!