Рыжая барышня тоже собралась. Одернула платье, закинула волосы за плечо, и огненные пряди на мгновение осветили полутемный угол. Прошла мимо, не посмотрела, не остановилась. И только на самом пороге обернулась — и подмигнула.

Подмигнула же? Или показалось?..

А мне оставалось только вернуться к Полоцкому. Тот терпеливо дожидался, и на лице его — я мог бы поклясться — выражение было в высшей степени довольное. Однако вслух он сказал совсем другое.

— Дурак ты, Петр Алексеевич. Умный, но дурак. Это ж надо было придумать — с чертом в карты сесть. К нему в должники попадешь, так небо с овчинку покажется.

— Да я уж сообразил. — Я опустился на лавку и покосился в угол, где великан снова устроился на прежнем месте. Только теперь сидел иначе — прямее, что ли. — А что это вообще за долг такой, Сергей Иванович?

— Долг, Петр Алексеевич — у нечисти главный закон. — Полоцкий чуть сдвинул брови. — Наши, людские, они тоже признают, куда деваться, но этот постарше, чем все государство Российское. Это у человека случается так, что слово дал — и обратно забрать можно, если совести нет. А у особых граждан иначе. Во все времена так было: если кто из них пообещал — то сделает.

— Даже черти?

— И они тоже. Врать-то мастера, черт обманет и дорого не возьмет. Но если слово дал — уже не нарушит. Не потому что честный, а потому что иначе не может.

— Вот оно как. — Я взял со стола последний кусок хлеба. — Занятно. А если все-таки нарушит?

— Не бывает такого. — Полоцкий поморщился и отвел взгляд к окну. — Я, во всяком случае, не слышал. Так что встрял ты, Петр Алексеевич, по самое не хочу.

— Полноте, Сергей Иванович. — Я махнул рукой. — Чего я — какую-то шпану рогатую бояться буду?

— Ты — не будешь, — вздохнул Полоцкий. — Хотя, может, и стоило бы. Только я не про черта.

О чем он говорил, я сообразил уже позже, когда мы вышли на улицу.

После полутемного трактира свет ударил по глазам. Солнце висело еще высоко, и улица шумела по-дневному — стучали колеса, кричали извозчики — и я не сразу услышал за спиной тяжелые шаги.

Великан шел за нами. Не прячась, не таясь — просто шел, заложив ручищи за спину и опустив голову, будто желал спрятать лицо под козырком надвинутого на нос картуза — но такое разве спрячешь?

— Чего тебе надо? — проворчал я, разворачивась.

Великан остановился в трех шагах, и при дневном свете я разглядел то, чего не видел в полумраке трактира. Кожа у него была не грязная и не загорелая, как показалось сначала, а сама себе серая. Шершавая, как камень. И жилы на руках — не синие, как у людей. Темные, будто трещины в скале.

— Михаил Иваныч сказал, — великан говорил медленно, доставая каждое слово, как из колодца, — вы выиграл.

Чухонец — это я расслышал сразу, как по первым же словам угадывал ярославских и тверских. Чуть тянет слова, путает. Не коверкает нарочно — просто по другому пока не научился. По-русски говорит, а голова складывает по-своему.

Интересно. На севере, выходит, тоже своя нечисть.

— Значит, я вам должен теперь. — Великан чуть наклонил голову. — Работать буду. Лошадь знаю. Тяжелое носить могу. Сапог чистить.

— Да я уж как-нибудь сам справлюсь, — рассмеялся я. — Как тебя зовут-то хоть? Тотошка? Антон?

— Тойво.

— Тойво, — кивнул я. Ну да — точно чухонец, это у них имена такие чудные. — А по фамилии-отчеству?

— Тойво, — повторил великан, и лицо его не изменилось.

Судя по всему, у чухонской нечисти — или именно у этого — отчества не водилось вовсе. А может, и отца не было, кто его разберет. Выглядел Тойво так, будто кусок скалы отвалился от горы где-нибудь в Карелии, полежал, полежал — а потом ни с того ни с сего собрался в двухметрового богатыря и направился прямиком в столицу. Непременно пешком — такого не то что лошадь — не всякая повозка выдержит.

Кто он вообще такой? Спросить бы у Полоцкого, только неудобно при самом Тойво… А его высокородие стоял чуть в стороне и улыбался — уже не таясь. Ну конечно. Я его сегодня целый день развлекаю. С десяти утра — форменный балаган.

— Ну как, не рад уже, что эту образину выиграл?

Черт стоял в десятке шагов. Подпирал стену, засунув руки в карманы жилетки, и скалился. Не ушел, значит, ждал. Остальные тоже никуда не делись, но держались подальше — подойти смелости не хватило.

— Еще разок сыграть не желаешь, благородие? — Черт черт оттолкнулся спиной от штукатурки. — А нет — так давай я у тебя Тотошку обратно выкуплю. У меня всякого добра хватает. Даже для человека вроде тебя, поди, что-нибудь особенное найдется.

В трактире рогатый соврал. Тойво был ему нужен позарез. И охрана, и слуга. да и дверь с петель снимет, если приспичит. Жалко терять — вот и задержался.

— Особенное — это краденое, что ли? — Я шагнул вперед. — Топай отсюда, пока рога целы.