Не вся. Но многие: платки поверх пилоток, завязанные под подбородком, поверх шинелей — какие-то кофты, одеяла, дамские шубки. Один шёл в валенках явно с чужой ноги, огромных, и потому косолапил.

Батарея смотрела на это в полном молчании.

— Мародёрничают, — сказал наконец Плотников без всякого выражения.

— Мёрзнут, — сказал Ковалёв. — По уставу им зимнее обмундирование не положено, потому что война должна была кончиться в октябре.

Он произнёс это спокойно, как справку, и только потом сообразил, что сказал вслух то, что имел право знать только он один. Никто, впрочем, не заметил: все смотрели на дорогу.

По дороге шли танки.

Их было семь, и шли они медленно, осторожно, забирая правее, к оврагу, — и Ковалёв, следя за ними в бинокль, отметил про себя, что немцы за лето тоже кое-чему научились: колонной по дороге, борт в борт, они больше не ходили.

— Первое, второе — цель на дороге, головной, дистанция шестьсот, не стрелять. Третье, четвёртое — сектор прежний. Огонь по моей команде.

Он ждал, пока подойдут на триста.

Они не подошли.

В четырёхстах метрах от деревни головной свернул с дороги вправо и пошёл вниз, в овраг.

Ковалёв опустил бинокль.

Потом снова поднял.

Танк спускался в овраг — тяжело, боком, приседая на корму, но спускался. За ним второй. За ним третий.

— Он не пройдёт, — сказал рядом Тюрин. — Товарищ старший лейтенант, он же там не пройдёт, там снегу по грудь!

Ковалёв не ответил.

Он думал в эту секунду очень быстро и очень чётко и понимал две вещи одновременно.

Первая: снег в овраге — не помеха. Снег — это не грязь. За ночь при двадцати шести градусах дно оврага промёрзло, ручей на дне промёрзли, а снег спрессовался, и по такому дну танк идёт легче, чем по осенней пахоте. Летом этот овраг был непроходим. Зимой он стал дорогой.

Вторая: он это знал. Он знал это в теории, из книг, из чужого опыта, из сотни описаний, и не проверил, потому что смотрел овраг летними глазами, ночью, при свете фонарика, за полтора часа до рассвета.

— Батарея! — сказал он, и голос у него был совершенно ровный. — Немедленная смена позиции! Первое и второе — разворот на овраг, к крайним дворам! Третье — на месте, сектор на дорогу! Четвёртое — за мной!

Дальше было двадцать минут работы на морозе, на снегу, вручную, и Ковалёв работал вместе со всеми, потому что тащить сорокапятку по снегу вчетвером нельзя, а лошадей он держал в укрытии за деревней и вызывать их было уже поздно.

Они успели.

Не полностью — четвёртое орудие не успело развернуться, — но первое и второе встали у крайних дворов, за плетнями и за поленницей, и когда головной танк вылез из оврага у околицы и стал, отряхиваясь, разворачиваться, Лапин взял его в борт с восьмидесяти метров.

С восьмидесяти метров сорокапятка берёт всё.

Дальше был бой, который Ковалёв потом много раз разбирал по частям и всякий раз находил в нём одно и то же: сделано было правильно всё, кроме того, что сделано было поздно.

Танки лезли из оврага по одному, и по одному их встречали в упор — с восьмидесяти, со ста двадцати метров, с дистанции, на которой промахнуться нельзя и на которой ответный выстрел тоже не промахивается.

Второй танк подбил Плотников со второго орудия и тут же получил снаряд в щит; расчёт снесло всех разом.

Третий и четвёртый вылезли одновременно, и один из них пошёл прямо на первое орудие, стреляя с ходу, и Лапин бил в него в упор, и попал, и танк встал в двадцати метрах, и горел там до вечера.

Пятый прорвался в деревню и жёг избы, пока Тюрин не выкатил на руках четвёртое орудие в переулок и не всадил ему в корму с пятидесяти метров.

Немецкая пехота в платках лезла следом, по дну оврага, и её отсекали пулемётами и стрелковым огнём те роты, которые ещё оставались у крайних дворов; там же, среди изб, дрались бутылками, и Ковалёв видел, как горит танк, облитый с чердака, и как с этого чердака никто не спустился.

К полудню в овраге и у околицы стояли пять сгоревших машин.

Деревню удержали.

Батарея потеряла второе орудие целиком — разбито прямым попаданием — и с ним семь человек, из них четверо сибиряков, приехавших из-под Барнаула шестнадцать дней назад. Плотникова, который умел не дышать перед выстрелом, среди живых не было.

Ещё девять человек получили обморожения второй степени, потому что двадцать минут перекатывали орудия по снегу голыми руками.

Вечером, когда всё стихло, Ковалёв пошёл к оврагу.

Он спустился на дно — по тому самому склону, по которому днём поднимались танки, — и минут десять ходил там, глядя под ноги.

Дно было ровное, промёрзшее и твёрдое, как асфальт. Снег утоптан гусеницами до состояния наста. Ручей — Ковалёв специально ударил по нему каблуком — промёрз до дна и держал.

Ночью, при свете фонарика, глядя сверху на чёрную яму, полную снега, он этого не увидел и не проверил, потому что торопился и потому что его знание местности было знанием человека, воевавшего в июле, августе, сентябре и октябре.