Панорама встала в гнездо. Прицел был простой, как топор — после современной оптики всё равно что с самолёта пересесть на телегу. Ничего, телега тоже едет.

Ковалёв двадцать лет не работал на прямой наводке лично — с лейтенантских своих времён, с полигона. Но руки помнили. Руки, оказывается, всё помнили — эти чужие молодые руки с обгрызенными ногтями делали то, что им велели его старые навыки, и делали чисто.

— Шустро, мужики. Не успеем по ним отработать — они отработают по нам.

Из-за рощи выкатился бронетранспортёр. Полугусеничный, угловатый, серый, с крестом на борту — «ганомаг», двести пятьдесят первый, он их в кино видел и в справочниках, а теперь вот в панораму, живьём, и удивление уже даже не шевелится из-за своей ненужности. За транспортером — грузовик. За грузовиком — второй бронетранспортёр.

Разведдозор. Идут быстро, самоуверенно, на головном даже пулемётчик из-за щитка высунулся — загорает.

— Едет, голубчик, — выдохнул за плечом Хомутов, и снаряд у него в руках качнулся к казённику. — Щас мы ему...

— «Щас» — не команда. Заряжай.

Затвор лязгнул, точные движения Хомутова подсказали — получится. Ковалёв вёл головного в панораме и считал вслух, спокойно, как метрономом — не для себя, для расчёта, чтобы у них перестали трястись руки от его спокойствия:

— Четыреста... триста пятьдесят...

Головного бить рано — за ним колонна встанет вне сектора, за рощей. Бить надо, когда втянутся все трое.

— Триста... Не дышим...

Головной прошёл ближнюю точку. Сто пятьдесят метров, борт — вот он, весь, крупно, крест посередине как учебная мишень. Пулемётчик крутил головой, смотрел на разбитую позицию — и не видел. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Второй «ганомаг» тоже вполз куда надо.

— Огонь.

Сорокапятка ахнула и подпрыгнула. Отдача сухо ударила в плечо через станину, звон пошёл по ушам, и в ста пятидесяти метрах, в серый борт, точно под крест, вошла болванка. Бронетранспортёр дёрнулся, как споткнувшийся конь, повалил чёрный дым и встал поперёк дороги.

Закупорил.

— Бронебойным! — лязг. — Заднего!

«Только бы не соскользнуло».

Задний газанул назад, уходя по дороге, и получил вторую болванку под жалюзи двигателя. Загорелся сразу, честно, попыхивая бензином. Из десанта посыпались фигурки, покатились в кювет.

Грузовик, зажатый между двумя кострами, отчаянно сдавал задом. Пехота горохом сыпалась через борта.

— Осколочным!

Третий выстрел лёг в дорожную насыпь у заднего колеса грузовика — недолёт метра три, но пехоте в кювете хватило. С той стороны наконец ожили: от хвоста колонны застучал пулемёт, зацокало по щиту, свистнуло над головой. МГ бил длинно, зло, наугад — по вспышке.

Всё. Представление окончено. Сейчас они очухаются, развернут миномёт, и через пять минут эта позиция станет тем, чем она уже один раз сегодня была.

— Сняться с позиции! Орудие — на руки! Хомутов — станины! Бронебойные взять, осколочных сколько влезет, остальное — бросить!

— Товарищ лейтенант...

— Бегом!

Втроём плюс он сам — сорокапятка покатилась. Полтонны с гаком, по грязи, под пулемётом. Покатилась, родимая, в лощину за позицией, куда пулемёту не достать. Молодой подносчик всхлипывал на каждом шагу и катил. Хомутов сопел и катил. Ковалёв упирался плечом в щит и последним, что увидел с гребня, было два чёрных столба над дорогой и пехота, залёгшая в кювете. Отвернувшись, покатил дальше, и думал о том, что руки, ноги, пушка и мир вокруг работают. Работают, как сам Ковалёв.

До темноты уходили лесом, на восток, по азимуту — компас нашёлся в командирской сумке. Пушку катили просеками, дважды переносили через валежник на руках, один раз пережидали, вжавшись в папоротник, пока в стороне, за деревьями, прошла чужая колонна — долго шла, с полчаса, с гулом и лязгом.

На привале, уже в сумерках, Ковалёв провёл инвентаризацию. Люди: трое плюс он. Матчасть: орудие, панорама, пять бронебойных, одиннадцать осколочных. Продовольствие: у Хомутова полбуханки и сало в тряпице, у молодых — сухари. Вода — фляга на четверых, но недавно был ручей, напились. Документы и карта лейтенанта Ковалёва В. А., 1918 года рождения.

Раненых нет. Потерь нет. Норма — на сутки, если не жировать.

Он отправил всех троих спать, забрал себе первую смену и сел под сосной, спиной к стволу, лицом к западу. Запад догорал — и по-настоящему, закатом, и рукотворно: зарево стояло в полнеба, и по этому зареву, по гулу канонады слева и справа, по чужим колоннам на дорогах любой профессионал прочитал бы обстановку за минуту.

Июль сорок первого. Фронт рухнул и катится на восток. Впереди — Смоленск, Вязьма, октябрь, декабрь. Он знал этот год по учебникам, по мемуарам, по штабным играм в академии — знал, чем он кончится, и знал, сколько это будет стоить.