Он лежал, не открывая глаз, и давал телу отчитаться до конца, как учили: сначала инвентаризация, потом выводы. Голова гудела ровным гулом контузии, во рту — кровь и глина. Пахло свежевырытой землёй, сгоревшим порохом, ещё чем-то сладковато-палёным, о чем Ковалёв решил не думать. Где-то далеко, километрах в пяти-семи, если по звуку, работала артиллерия. Чья — неясно, но работала: размеренно, аккуратно, как молотилка. Ближе, метрах в трёхстах, огрызался пулемет — короткими, по три-четыре. Экономил.

Ковалёв открыл глаза. Небо было летнее. Высокое, июльское, с двумя худыми облаками. Он лежал на скате воронки — свежей, ещё дышащей гарью — а над кромкой, воткнувшись в перемешанную с травой землю, торчало разбитое колесо. Деревянное, со стальной шиной, спицованное.

Он выполз на кромку, и мир собрался в картинку. Огневая позиция — вернее, то, что от неё осталось после хорошего артналёта: два орудийных окопчика, мелких, отрытых наспех и не там, где надо. В левом — сорокапятка со свёрнутым набок щитом и разбитым колесом. В правом — вторая, целая с виду, ствол смотрит вдоль дороги. Ящики. Стреляные гильзы. Тела.

Два орудия. Значит, полувзвод, а не батарея: третье и четвёртое, если считать по-уставному, и четвёртому досталось.

Сорокапятка?!

Настоящая сорокапятка, сорок пять миллиметров, противотанковая, образца тридцать седьмого года — он такие в музее трогал и на полигоне под Лугой видел, из коллекции. Даже стрельнуть получилось — гордился потом, что попал.

Только эта-то была не музейная и не любовно сохраненная. Эта была в свежей окопной грязи, с надраенным до белизны накатником, и от неё пахло выстрелами.

Реконструкция? Кино?

В трёх шагах от него лежал человек. Ковалёв посмотрел на него, и версия про кино кончилась. Так не гримируют. Так — не играют. Человек был лет двадцати с небольшим, светлый, с ранними залысинами. На нем была грязная, рваная, каких не бывает в кино, форма бойца РККА. Осколок вошёл под лопатку, смерть случилась минут двадцать-тридцать назад, кровь уже не текла. Рядом валялась сумка, и Ковалёв почему-то понял, что она — его собственная.

Ковалёв взял сумку, и руки — он отметил это отдельно, начисто отключив умение удивляться — руки были не его. Молодые, без шрама на левом запястье, с чужими мозолями и с обгрызенными ногтями. В сумке: непривычная на ощупь карта-трёхвёрстка, огрызок карандаша, курвиметр, тетрадь. Документы!

«Ковалёв Виктор Андреевич, лейтенант, 1918 года рождения».

Он прочитал ещё раз. Фамилия его. Имя его. Отчество его. Год рождения — чужой.

Моргнув, майор поискал ещё и нашёл сложенное вчетверо предписание с датой: июль 1941 года.

Сорок первый.

Гул в голове стоял ровный, и сквозь этот гул Ковалёв с удивлением услышал собственную мысль — не «этого не может быть», не «я сплю». Мысль была короткая: у меня две ноги.

Две ноги, двадцать с чем-то лет, война — настоящая, вот она, дымит на дороге и постреливает за рощей. Его будто вернули со склада в строй. Сорок третий год жизни остался в кресле с планшетом. Здесь шёл двадцать третий.

Стыдно было ровно секунду. Потом за рощей взревели моторы, и стыд кончился — началась работа. Моторы шли по дороге. Два, судя по звуку, может, три; лёгкие, не танки — рычат высоко, без танкового лязга. Бронетранспортёры или грузовики с пехотой. Дистанция — с километр, и она сокращалась.

— Эй! Живые есть?! — крикнул Ковалёв в сторону окопов. Голос был чужой, молодой, сорванный, но командирская интонация — старая, никуда за время пенсии не делась.

Из-за бруствера правого окопа поднялась голова. Каска СШ-36, круглое лицо, глаза в пол-лица. Потом вторая голова, без каски. Потом, из щели у ящиков — третья, немолодая, усатая, лет сорока.

— Кто такие? Расчёт?

— Р-расчёт… т-третьего орудия... — молодой в каске заикался. — Товарищ лейтенант, вы же убитые лежали...

— Отставить «убитые». Орудие исправно?

Усатый ефрейтор ответил раньше, чем молодой собрал слова:

— Исправно, товарищ лейтенант. Панораму я снял, вот она. Затвор на месте. Снарядов бронебойных — семь штук, осколочных ящик почти полный.

— Фамилия.

— Ефрейтор Хомутов.

— Наводчик где?

— Уб… — ефрейтор запнулся, и Ковалёв это оценил. — Погиб наводчик! И командир орудия погиб. Мы втроём остались, товарищ лейтенант. Хотели уходить уже.

Моторы за рощей взяли ниже: сбросили скорость перед поворотом. Ковалёв слушал их полсекунды и решал задачу, которую решал всю жизнь, только раньше — с беспилотником над головой и планшетом в руках, а теперь глазами и ушами, по-стариковски. Дорога выходит из-за рощи в четырёхстах метрах, идёт мимо позиции на пистолетном, по артиллерийским меркам, расстоянии — метров сто пятьдесят в ближней точке. Позиция раскрыта, но с дороги, против солнца, разбитые окопы читаются как разбитые. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Уходить втроём с пушкой по открытому — не успеть. Бросить пушку и уйти лесом — успеть можно, но хрен он бросит исправное орудие с семью бронебойными.

Не убегать же ему новые ноги выдали.

— Слушай приказ, — он свалился в окоп, к пушке, и тело сработало само: плечо к станине, взгляд в казённик. — Хомутов — заряжающим. Ты, — молодому в каске. — Подносчиком, бронебойные сюда, осколочные приготовь. Ты, — третьему. — Каску найди и головой крути, — протянул руку ефрейтору. — Панораму.