Халат мой, будь он неладен, чуть съехал. А поправить его не представлялось возможным. Марк положил свою ладонь мне на поясницу, вторая легла под лопатки, и даже сквозь ткань, я ощущала невероятное исходившее от него тепло. А еще сбивчивое дыхание Марка, которым он опылял кожу моей шеи, вызывало странный трепет. Знакомый запах мужчины из прошлого ударил под ребра, в то самое место, на которое я повесила замок и пообещала себе никогда его не снимать.

Сердце мое забилось быстрее. А может это был не мой ритм, а Марка… Точно. Это было его сердце. Его стук отдавался мне в грудь. Быстрый. Неистовый. Как в те ночи, которые мы проводили вместе. Те самые, о которых я поклялась навсегда забыть.

И я даже успела поддаться этой нелепости: малодушно поверить, что когда-то значила для него больше, чем свободная “постель” для развлечений. Допустить мысль, что человек, для которого девушка — свободных вход, не стал бы так переживать и себя вести. Потом правда вспомнила его жену, чье выражение лица меня неплохо отрезвляло, и тут же стала выбираться из этого цепкого захвата.

— Прекрати! Да что ты делаешь? — возмущалась я, оттаскивая его от себя. Каким-то чудом он послушался и отдалился. И я от злости, что переполняла меня, сама от себя не ожидая, вдруг зарядила ему смачную пощечину. Ту самую, которую задолжала, пожалуй, еще два года назад. Ту, которой было мало за его подлый поступок.

10.2*

После пощечины в ванной повисла тишина. Липкая. Осязаемая. Казалось, было слышно, как я сглотнула. Ладонь моя горела, сердце гудело, словно мотор в груди, от эмоций, что его переполняли. Даже кончики пальцев пульсировали, до того меня и саму поразило то, что случилось. Я никогда… и никого не била. Не в моем стиле это было. Да и как ударить? Я человек сердобольный. Меня после плохого поступка сразу совесть грызть начинала. А тут… не знаю. Меня еще и реакция Марка поразила.

Он не отшатнулся. Не выругался. Не сказал ровным счетом ничего. Другой, может быть, уже кинулся мне руки сворачивать или дал ответно по лицу. Однако Левин этим всегда отличался от остального мира мужчин. Он был сдержанным, воспитанным и четко соблюдал грань между мужчиной и женщиной. Для него я была слабым полом.

Марк медленно поднял ладонь и поднес ее к щеке, потирая место удара. Казалось, он и сам не мог поверить, что ему досталось. А главное, не понимал — за что. Это прямо читалось в его серо-синих глазах.

На скуле тем временем уже проступало вполне заметное розовое пятно.

— Неожиданно, конечно, — произнес он, словно немного растерялся, но уже взял себя в руки и становился тем самым рассудительным Марком, готовым преодолеть любую проблему.

— Еще раз тронешь — я повторю, — я расправила плечи и постаралась звучать тверже, резче. Чтобы подчеркнуть, что между нами есть граница прошлого. Что терпеть его выходки я больше не готова. Никаких рук. Никаких красивых слов. Дурацких обещаний. Пусть забудет обо мне, о той глупой гусыне Милане, которая таяла от его сладких речей и поведения. Может, хоть пощечина отрезвит павлина.

Я поправила халат, сильнее затянув поясок. Ткань липла к мокрой коже, и от этого становилось только хуже почему-то.

— Я тебя не звала, не просила помогать и уж тем более обнимать. Не нужно строить из себя заботливого мальчика. Договорились?

Марк будто мою реплику пропустил мимо ушей. А затем и вовсе его взгляд скользнул к моей коленке. Я тоже опустила голову, больше на автомате, чем от боли.

Кровь уже размазалась тонкой дорожкой, несколько капель упали на белый кафель. Пустяк. Сама виновата, что поскользнулась, как дура. Надо было тапочки брать с собой, а я, видимо, сонная совсем. Так что ничего страшного. Не маленькая.

Но Марк смотрел на эту царапину так, будто меня подстрелил враг, и я могла вот-вот погибнуть. Клянусь, взгляд его сделался слишком серьезным и строгим.

— Сядь, — коротко бросил он.

— Выйди, пожалуйста, с моей территории. Мы договорились, что ты там, а я тут. Забыл?

Но он меня не слушал. Наоборот, взял и нагло шагнул ко мне, ну а я стала отступать назад. Так мы и двигались, пока я не уперлась лопатками в стену. Теперь-то отступать было некуда. И расстояние между нами стало опасно близким. Настолько, что воздух в ванной казался мне удушающим. Он сокращался с каждой секундой, и мне захотелось распахнуть окно, чтобы сделать глубокий вдох. Еще и этот чертов запах Марка — можжевельник, грейпфрут, теплый кардамон — снова ударил в нос, а вместе с ним и воспоминания. Такие же теплые и одновременно ядовитые. Раздирающие не только душу, но и, кажется, тело. От них никак не отмыться, не сбежать, только смириться и переступить. Но мне вот уже второй год не удавалась этого сделать. Я чувствовала себя абсолютно бессильной.

— Милана, — прозвучало так мягко и нежно, что я скривилась. — У тебя кровь.

— Жить буду, — буркнула я.