Его «тачка» — это свежий «Лексус», и, несмотря на легкую потертость салона, его все еще можно назвать новым.

— Адрес скажешь? — просит Кирилл, протянув руку к навигатору.

Пока он вбивает адрес в навигатор, я молча смотрю в окно. Когда трогаемся — тоже.

Не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы Голиков стал для меня просто незнакомцем.

Он не позволял этому случиться на протяжении всех этих двух лет. Присутствовал так или иначе. Присутствовал в моей жизни. Сообщениями, лайками на моих фотографиях, через родителей и моего брата, с которым все это время общался. Макс написал для его студии несколько программ…

— Ты на диете? — спрашивает Кир.

— Нет, — отвечаю я без уточнений.

— Ты похудела.

— Отказалась от сладкого.

Не продолжая тему, он спрашивает:

— Так что, дашь мне риелтора?

— У тебя что, нет своего?

— Хочу от тебя немного заботы.

Мое терпение не железное, поэтому я все же смотрю на Голикова.

Выражение его лица непробиваемое, а взгляд — насмешливый.

— Тебе не хватает внимания? — спрашиваю я.

— Да нет, вообще-то. Уже не знаю, куда от него щемиться. Просто сегодня ощущение, что ты разговаривать разучилась, поэтому доебываюсь.

Отвернувшись, я тихо отвечаю:

— Со мной все нормально.

— Где пропадала?

— Занималась своими делами.

— Поня-я-ятно… — тянет он.

Нас прерывает вой проносящейся мимо машины с мигалкой. Она трещит так, что я морщусь, на секунду закрыв глаза.

— Заебали… — бормочет Кирилл, принимая правее.

Он сосредотачивается на дороге, когда навигатор объявляет скорый съезд, видимо, боится пропустить поворот, поэтому мы молчим. И это молчание длится всю оставшуюся поездку, потому что Кириллу снова приходится напрячь внимание из-за бардака на дороге, который обеспечил вечный ремонт недалеко от моего дома.

Я отстегиваюсь, как только машина тормозит и щелкают замки дверей.

Выхожу первая и направляюсь к багажнику, а когда Голиков подходит к нему с другой стороны, успеваю только слегка шарахнуться назад. Коснуться лопатками крышки и выставить вперед руку, когда своими Кир упирается в машину вокруг моей головы.

— Может, чаем угостишь? — говорит он, опустив на меня глаза.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я почти спокойно.

В ответ он сжимает пальцами мое запястье и кладет руку на свой пах.

Мои пальцы по инерции смыкаются на твердом бугре, хотя их и парализует через секунду.

Издав тихий смешок рядом с моим виском, Кирилл бормочет:

— Я весь вечер такой… Я тебя хочу сожрать…

Глава 3

Теплообмен между моей рукой и его членом даже через плотную ткань джинсов настолько быстрый, что ладони мгновенно становится горячо.

Такой контакт мог бы стать легким шоком от неожиданности, но мне слишком хорошо знакомо это тело! Габариты, возможности, температура. Я отдергиваю руку, даже не успев возмутиться, хоть и с коротким шипением. Голиков мне позволяет, но только для того, чтобы обхватить ладонью мой подбородок, сжать с нажимом и поцеловать.

Разумеется, он не собирается довольствоваться чем-то детским. Кир давит на мои губы, заставляя их раскрыться. Скользит в мой рот языком, на котором вкус его любимой мятной жвачки. Одной из. Какой конкретно вкус у этой, я отгадывать не берусь. Но это почти и есть все, что я чувствую, — вкус жвачки и тепло губ.

Наш последний поцелуй был не таким…

Я не помню, каким именно, но у меня никогда не было такого скудного набора ощущений. Всегда было горячо. Всегда! А теперь просто тепло.

Может, поэтому я не сопротивляюсь?

Кирилл перемещает руку на мою талию и сжимает ее тисками. Теперь давит не только на мои губы, но и на затылок второй ладонью. Глубже, сильнее. Злее…

Он с шумом вдыхает. Разъединяет наши губы и смотрит мне в лицо, словно оценивая произведенный эффект.

Сжимающая мою талию хватка ослабевает, и я наконец-то перестаю так отчетливо чувствовать животом пульсирующее давление ширинки белых джинсов.

Преодолев застрявшую в горле хрипоту, я спрашиваю:

— Какого… хрена ты делаешь?

Я ошиблась. Я все же чувствую. Сейчас чувствую его тело: бедра, прижатые к моим, твердую грудь под своей ладонью, запах. Этого достаточно, чтобы наконец-то проснуться: ощутить силу в собственных мышцах и толкнуть Голикова ладонью прямо в солнечное сплетение.

Он отступает, качнувшись. Но очень гибко, как умеет. Он своим телом прекрасно владеет, как человек, который на протяжении почти десяти лет был единым целым с посторонним неодушевленным предметом — теннисной ракеткой. Отточенность движений осталась с ним и за пределами корта — в осанке, в жестах.

Звон, который наполнил мой голос, слышен, кажется, эхом, так что Кирилл ведет по волосам рукой, делает долгий вдох и режет:

— Давай спокойно поговорим. Без драмы.

— О чем поговорим? — произношу я все с тем же звоном, отходя от машины и заодно от Голикова.