Я не хотел отпускать Пампкин этим утром. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы мы оба покинули её родительский дом. Если бы не встреча с нашими родителями, я бы не отпустил её вовсе. Но Фрост и я должны были закончить то, что давно откладывали.

— У тебя вид, как у кота, который только что съел канарейку, — замечает Фрост, когда я подъезжаю к его дому. Сегодня я за рулём — хочется самому решать, как долго это всё продлится.

— Я наелся, — бросаю я по-русски, и он на секунду замирает, всматриваясь в меня.

Я не хотел отпускать Пампкин этим утром. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы мы оба покинули её родительский дом. Если бы не встреча с нашими родителями, я бы не отпустил её вовсе. Но Фрост и я должны были закончить то, что давно откладывали.

— У тебя вид, как у кота, который только что съел канарейку, — замечает Фрост, когда я подъезжаю к его дому. Сегодня я за рулём — хочется самому решать, как долго это всё продлится.

— Я наелся, — бросаю я по-русски, и он на секунду замирает, всматриваясь в меня.

— Ты влюбился? — спрашивает он наконец.

Я киваю. Он качает головой.

— Дурак.

— Завидуешь. — Я отвожу машину от обочины. Он отворачивается, уставившись в окно.

— Ты закончишь дни несчастным стариком, а я не хочу быть свидетелем этого. — Он резко опускает окно, впуская в салон ледяной воздух.

Я не отвечаю, позволяя ему выплеснуть злость. Его руки сжаты в кулаки на коленях.

— Разве мы не поклялись никогда не жениться?

— Мы были детьми, — напоминая, я всё же понимаю его боль. Но он только мрачно качает головой.

— Я не могу дать тебе своё благословение.

— Можешь. И дашь.

— Не дашь. — Он бросает на меня тяжелый взгляд, пока мы стоим на светофоре.

— Дашь, — спокойно повторяю. Мы встречаемся глазами — нам не нужны слова. — Ты знаешь, что дашь.

Он закатывает глаза и отворачивается, но я уже вижу: спор окончен. Я победил. Мы с ним слишком близки — он знает, как трудно мне дался этот шаг.

— Ни одна киска не стоит такого риска, — бормочет он.

— Ошибаешься. — Улыбка вспыхивает на моём лице. Я вспоминаю Пампкин — её податливое тело, стон, прорывающийся сквозь тишину, — и возбуждение снова поднимается во мне. — Её тело — уже сокровище. Но её сердце… оно бесценно.

— Ты звучишь как подросток.

— Им и стал. — Я усмехаюсь. Он с трудом сдерживает смех.

— В следующий раз предупреди, если она остаётся на ночь. Я хотя бы окна закрою.

— Лучше купи решётки. Она переезжает ко мне. — Его глаза расширяются, но я только пожимаю плечами. — Как только скажу ей.

— Пощади. Мне не нужны детали.

— Завтра ты идёшь со мной на День благодарения. К её семье.

— Я не соглашался.

— Выбора у тебя нет. — Мы оба знаем: он всё равно пойдёт. Мы не любим быть врозь.

Он ворчит что-то, достаёт телефон и отсылает пару сообщений.

— Мама сказала, что встретимся в центре.

Я сдержанно выдыхаю. Это похоже на неё — менять планы в последний момент, чтобы показать, кто тут главный. Вероятно, сердится, что мы не придём на семейный ужин.

— О чём она хочет говорить? — спрашиваю.

— Я стараюсь вообще не думать о них, — равнодушно отвечает Фрост.

Он вбивает адрес в навигатор. Несколько минут едем в молчании, пока навигатор не указывает на ресторан. Ну что ж, публичное место — к лучшему. Меньше театральных сцен.

Я паркуюсь у тротуара, пишу Пампкин, что скучаю. Она отвечает почти сразу, и мне становится теплее на душе. Эти несколько слов — щит перед бурей, которая вот-вот начнётся.

Внутри ресторана родители уже ждут нас у барной стойки. Полдень, но у каждого в руках — коктейль. Типично. Я прикусываю язык, когда мать встречает нас натянутой улыбкой. Мы подходим. Объятий, как и всегда, никто не предлагает.

— Мальчики, — говорит она и чокается бокалом с воздухом. — Что будете пить?

Мы оба отказываемся. Отец молчит, не отрываясь от своего стакана. Мы следуем за ними в зал. Я замечаю, как напряжён Фрост, и замедляю шаг.

— Мне кажется, Пампкин может быть беременна после вчерашнего. А если это близнецы? — шепчу я ему.

Он впервые за всё утро улыбается — мимолётно, но искренне. Это всё, что я хотел — дать ему хоть крупицу надежды, что-то, за что можно зацепиться, чтобы забыть об этом фарсе.

— Da? — спрашивает он.

Я киваю. Он сжимает губы, делает знак «вперёд». Идём дальше.

Мы садимся, официант приносит меню и принимает заказы. Родители берут по ещё одному коктейлю. Отец впервые поднимает на нас глаза:

— Хорошо выглядите.

В его голосе — слабое эхо прежней строгости, но язык ещё не заплетается. Значит, не так давно начали пить.

Пампкин снова пишет. «Ты придёшь на День благодарения?» — Конечно. Потом — «У нас эксклюзив?» — Я едва не пишу: «Разве след моего члена в тебе — не доказательство?», но вместо этого отвечаю: «Я убью любого, кто дышит тем же воздухом, что и ты».

Официант возвращается с водой. Я пью, чтобы унять мысли — о ней, о нас, об этом доме боли.