«Бык» – к вечному недовольству тренера – кличка, прилипшая к нему после того, как Киран божился, будто видел дым, поваливший у тренера из ушей из-за предвзятого судейства.

Со стоном я, превозмогая боль, доезжаю до скамьи и брызгаю водой в лицо.

Киран следует по пятам; он уже было открывает рот, но я поднимаю руку, не давая вставить ни слова.

— Не хочу ничего слышать.

Он качает головой с таким разочарованием во взгляде, что я невольно замираю. В последнее время я разочаровываю многих... нет, не так – разочаровываю поголовно всех.

— Плевать, чего хочешь. Тренер с тебя три шкуры спустит.

Я оседаю на скамью, и тело отзывается тупой болью.

— Если он увидит, что ты расселся...

— Мне нужна минута, Киран, — всего секунда, когда не будут твердить, что я пускаю жизнь под откос.

Видимо, он чувствует запредельную усталость в моем голосе, потому что замолкает, а в следующий миг скамья прогибается под его весом. Я невольно кошусь на Кирана. Черные волосы, обычно взлохмаченные, слиплись от пота и зачесаны назад, и, не считая легкого румянца на щеках после тренировки... Киран выглядит чертовски бодро.

Его губы расплываются в кривой ухмылке.

— Ну вот, теперь ты гадаешь, как я умудряюсь держать удар.

Именно.

— Нет, — лгу я.

Разумно ли было идти на тусовку перед тренировкой? Нет.

Разумно ли было нажираться до такого состояния, чтобы не кататься, а блевать? Категорически нет.

Был ли у меня выбор?

И вот тут мысли в голове путаются окончательно.

У каждого есть выбор. Я не ребенок. Понимаю, что у поступков бывают последствия – болезненные, меняющие все в одночасье, – со мной правда что-то не так. Что-то внутри сломалось, и мозг раз за разом коротит, когда нужно решить: взять себя в руки или продолжать спускать жизнь в унитаз.

— КРОУФОРД!

Глаза лезут на лоб, в черепе грохочет пульсирующая боль; я слишком резко вскакиваю и разворачиваюсь, натыкаясь на свирепый взгляд тренера.

— Какое именно слово во фразе «в мой кабинет, живо» тебе не понятно? — взгляд, которым он сопровождает этот вопрос, не оставляет сомнений: ответа тренер не ждет.

Киран хлопает меня по спине.

— Просто дыши. Со временем попустит.

Никакое дыхание не поможет пережить разнос у тренера.

Сомневаюсь, что спасет даже выпивка.

А это о чем-то да говорит.



— Выглядишь паршиво, — это первое, что тренер произносит с тех пор, как двадцать минут назад я переступил порог кабинета.

Двадцать. Минут.

Я-то рассчитывал, что зайду, он немного поорет, велит завязывать и больше никогда не заявляться на лед пьяным; я извинюсь, и мы разойдемся. Чего точно не ожидал, так это того, что он потратит тысячу двести мучительных секунд, просто сверля меня взглядом.

Казалось, этот человек пытается заглянуть в самую глубину моей искалеченной души.

Зрелище, мягко говоря, не из приятных.

— Прошу... прощения?

Его брови взлетают чуть ли не до корней волос.

— Это был вопрос или утверждение?

Устало потирая лицо рукой, я сдаюсь.

— Не совсем понимаю, что вы хотите услышать, тренер.

Он подается вперед, не раздумывая ни секунды.

— Я жду извинений, но ты в последнее время только и делаешь, что отделываешься фальшивыми фразами, пока не подвернется случай выкинуть очередную идиотскую выходку.

Ответить нечего, потому что он прав.

Во всем прав.

— Что случилось, Грейсон?

Я резко поднимаю голову, ошарашенный тоном, печалью во взгляде и тем, что он назвал меня по имени. Тренеру нельзя так делать. Нельзя давать слабину, нельзя давать мне повод хоть что-то почувствовать.

— Вы прекрасно знаете, что случилось, — хрипло отвечаю я.

— Он бы ни за что не...

— Только не вздумайте договаривать, — практически рычу я, чувствуя, как вскипает злость.

В его серых глазах мелькает изумление. Тренер снова откидывается в кресле и принимается меня изучать, вот только теперь во взгляде столько разочарования, что буквально придавливает к месту. Я невольно кошусь на часы. Кожа зудит, словно по мне ползают тысячи муравьев. Никогда еще не было так неуютно в кабинете.

Тренер тот еще кремень, но он мне почти как родной.

Наверное, поэтому и больно.

— Я больше не могу позволять тебе плевать на команду. Это неуважительно не только к сокомандникам, но и к самому себе.

От серьезности его тона я невольно выпрямляюсь.

— К чему вы клоните, тренер?

— К тому, что ты больше не ведешь себя ни как капитан, ни как командный игрок.

Сердце ухает в бездну. Кажется, оно больше не принадлежит телу, а в ушах стоит оглушительный рев крови.

Нельзя терять команду. Она – это все, что у меня осталось.

— Пока не научишься уважать ребят как прежде, ты больше не капитан.

Внезапная паника, прошившая все существо, испаряется в мгновение ока.