— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…

— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.

— А я после буфета! — захохотал Навский.

Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.

— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.

При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.

— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.

— Учтем, — сказала Ася.

— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.

Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.

— Когда будет что сказать, тебе скажут.

— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.

— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?

Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.

— Не твоя забота, — сказал он.

— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?

Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».

Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.

[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]

«Нет».

[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]

«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».

[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]

Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.

Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.

Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.

Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:

— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.

Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.

Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.

— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.

Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.

Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.

— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.

Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.

— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.

— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.

— Зачем вы так говорите?! — воскликнула Варя.

— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.

Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.

[Милый?..]

«Сейчас, родная. Я сам».

— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.

Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.

— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.

— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…

— Тихо.