Глава 1

Утка удалась. Сема томил ее с яблоками с четырех часов дня, мясо сходило с кости от одного касания вилки, и по столовой плыл дух печеного яблока с медом. Егор Навский положил себе третью порцию, не дожидаясь предложения, и подтянул блюдо с расстегаями ближе к своей тарелке.

— Недурно, — сообщил он с набитым ртом. — Хотя в столице утку делают иначе. У Гаспара ужин на двоих обходится в тысяч пятнадцать с вином, а записываться надо за месяц вперед. Тебе, впрочем, это ни к чему, все равно не хватит денег.

Ел он быстро и жадно. Бокал осушал раньше, чем остальные успевали поднять свои, и наливал себе сам, не глядя, сколько осталось другим. На манжете модного сюртука уже темнело пятно соуса, но он его не замечал.

Устюгов сидел напротив него с прямой спиной и за весь ужин ни разу не откинулся на спинку стула. Свою порцию он разобрал ножом на ровные мелкие кубики. Четыре из них съел, остальное отодвинул к краю тарелки.

— Пересушено, — уронил он, ни к кому не обращаясь.

Розового полусладкого у меня не было, разумеется, так что ему налили белого. Устюгов поднес бокал к носу, понюхал, подержал на весу и вернул на скатерть.

— Отвратительно. — Он отодвинул бокал на ладонь от себя. — Воды. Кипяченой, остывшей до комнатной температуры.

Ася принесла воду. Прежде чем сделать глоток, он посмотрел стакан на просвет.

[Милый, а хочешь, я ему в этот бокал… нет, стой, лучше стул! У его стула ножка рассохлась. Одно движение, и глава жемчуга сидит на полу!]

«Нет».

[Ножка сама рассохлась, я даже почти не помогала…]

«Лада. Нет».

Варя подняла свой бокал и предложила выпить за знакомство. Навский, не дослушав, опрокинул свой в горло и снова потянулся к бутылке. Устюгов к бокалу с водой даже не притронулся. Мы Варю поддержали, но при виде реакции парочки гостей улыбнулась она так старательно, что у меня заныло под ребром.

— А чего ты вообще в этой дыре сидишь? — Навский обвел вилкой столовую вместе со всем городом за окнами. — Изумруд на пальце, а торгуешь грелками. Перебрался бы в столицу. Или денег не хватает?

— Мне нравится Грозов.

— Нравится, — фыркнул он. — Нравится, когда выбора нет. Грибы, кстати, лесные?

— Лесные. Сема собирал, на Взморье.

— Оно и чувствуется. В столице подают парниковые, ровненькие, один к одному. А эти кривые какие-то. — Он подцепил сразу три и отправил в рот.

Сема, ставивший на стол хлеб в новой корзинке, задержал руки над корзинкой. Я видел его затылок: уши медленно наливались красным. Корзинку он опустил на стол очень бережно и ушел на кухню ровным шагом.

— Слушай, лавочник. — Навский ткнул в мою сторону вилкой с наколотым расстегаем. — А сколько твоя лавка приносит? Ну, в месяц.

— Не жалуюсь.

Устюгов повернул голову.

— Сколько покупателей в день?

— Бывает до пятидесяти.

Пальцы его шевельнулись в перчатке, будто перебрали костяшки счетов.

— Здание твое или арендуешь?

— Мое.

— Зимой торговля проседает?

— Напротив. С октября по январь лучшие месяцы.

Он чуть наклонил голову, принимая ответ, и вернулся к своей тарелке. Это были единственные вопросы по делу за весь ужин.

Навский вдруг захохотал чему-то своему, поперхнулся, откашлялся кусками салата прямо на скатерть. Повернулся ко мне.

— А сам ты вообще откуда взялся? Учился где? Родители кто?

— Родителей нет.

— Сдохли, что ли? — Он даже жевать не перестал. — Как давно?

За столом стало очень тихо. Сема, менявший блюда, замер с подносом на полушаге. Ася смотрела на Навского не мигая. Варя под столом нашла мою руку и сжала.

— Давно, — сказал я ровно.

Отвечать подробнее я не собирался.

— Понятно. Безродный. — Навский потерял к теме интерес и вернулся к утке. — Расстегаи у тебя, кстати, ничего. Тесто грубовато, у моего повара тоньше выходит, но есть можно. — Он взял четвертый.

— Как вам гостиница, господа? — спросил я. — Надолго ли вы в Грозов?

— А ты чего меня допрашиваешь? — Навский поднял бровь. — Смотри-ка. Он еще и спрашивает. Гостиница, кстати, дрянь. Лучшая, называется. Полотенца жесткие, прислуга в глаза смотрит. Я за этаж плачу восемь тысяч в сутки: за такие деньги пусть в пол смотрят.

Устюгов не ответил вовсе. Он посмотрел сквозь стакан с водой на пламя свечи и поставил его на место.

— Давно ли вы носите Грани? — попробовал я с другого края.

— Носим и носим, — отмахнулся Навский. — Тебе-то что.

— В столице, говорят, перестраивают набережную, — попробовал я в третий раз, решив, что этот будет последним. — Правда?

— Тебе-то что? — повторил он, не поднимая головы от тарелки. — Ты там не бываешь и не будешь.

О себе, впрочем, Навский говорил охотно, сам, без всяких вопросов.