— Я в том месяце на медведя ходил, — сообщил он, наливая себе. — С одним ножом. — Он похлопал себя по груди, где под сорочкой чуть светился топаз. — Медведь, кстати, был против.

— Медведя выкупили у зверинца, — уронил Устюгов.

— Врешь! — Навский вскинулся так, что звякнули приборы. — Тот медведь был дикий! Дикий, понял?!

Устюгов не ответил.

Варя снова попробовала спасти разговор и повернулась к Устюгову:

— Говорят, галерея Санина в столице переехала в новое здание на набережной. Вы, наверное, видели? У нас в агентстве только о ней и разговоров.

— Видел. — Устюгов помолчал. — Смотреть там не на что. Собрание провинциального уровня. Вам бы понравилось.

Варя опустила глаза к тарелке. На кухне глухо стукнуло что-то тяжелое, и я мысленно попросил Сему беречь посуду.

[Милый, у меня есть сквозняк. Хороший, погребной. Могу подать обоим за шиворот.]

«Терпим, Лад. Надо».

К этому времени я уже составил представление об обоих. И самым в каком-то смысле даже удивительным было то, что они не притворялись, не играли и не пытались вывести нас.

Они просто были вот такими, всю жизнь, с любыми людьми, и по-другому не умели. В край избалованные детки. Я видел примерно таких и не раз. Но это был уже какой-то совершенно другой уровень. И то, что в их руках была сосредоточена власть уровня князей, откровенно пугало.

С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.

— А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.

— Варвара Ростовцева. — Варя держала спину очень прямо. — Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.

— Я вам Варю представлял, — добавил я. — Мы встречаемся.

— Ростовцева? Графская, что ли? — Он присвистнул. — Графская дочка работает. Рома, ты слышал? — Он захохотал. — И сколько же тебе там платят, графская дочка?

— Достаточно.

— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?

— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.

— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.

— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.

— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.

— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.

— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.

— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.

Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.

[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]

Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:

— Эй. Вина.

Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.

Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.

— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?

— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.

Он поправил перчатку и промолчал.

[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]

Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.

— Столичный?

— Местный. С фермы под Ольховкой.

— Заметно.

[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]

«Не скажу».

К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.

Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.

Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.

[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]

«Нельзя».

[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]

«Потерпи, родная. Недолго осталось».