Теа протянула руку, похлопала короля по колену и прошептала:

— С этим ты прекрасно справишься и без подводки, Кристиан.

Кристиан разразился сердечным смехом и накрыл её руку своей, прежде чем она незаметно высвободилась.

Именно тогда, увидев улыбку за королевской маской, Харри понял, откуда знает это лицо.

— Извини, Кристиан, — сказал Олег, и ему пришлось повысить голос. — Но можно мне и твою фамилию? Для отчёта, сам понимаешь.

Смех короля стих, улыбка исчезла.

— Боэнг, — сказал он кисло. — Тебе ещё и по буквам продиктовать?

— Не нужно, — сказал Олег и записал. — Спасибо за помощь.

Харри сел на пассажирское сиденье и ждал, когда Олег заведёт мотор, чтобы можно было прибавить вентилятор отопителя. Рылся в памяти. Ладно, ему удалось мысленно поместить улыбающееся лицо Кристиана Боэнга рядом с Фелисией и Ламай на фотографии, которую он видел в квартире Ламай. Но Роберт Брандт, сценарист, который, значит, был на похоронах Фелисии, — откуда Харри знал его лицо? Не журналист и не преступник, что-то более недавнее.

— Что думаешь? — спросил Олег, который вместо того, чтобы завести машину, достал мобильный телефон. — Есть что-то, о чём никто там внутри не хочет нам рассказывать?

Харри заметил, что Олег держит телефон под таким углом, чтобы Харри не видел экрана, пока тот его просматривает.

— Может, не то, что они сознательно скрывают. Но всё это было очень давно. Многое забыто.

Олег убрал телефон во внутренний карман и завёл машину.

— Возможно, мы не с того места начали искать. Маловероятно, что мотиву двадцать лет.

— Не согласен, — сказал Харри.

— Да?

— Обида не имеет срока годности. Она только крепнет, если не находит выхода. Если речь идёт об обиде.

— Думаешь, это что-то другое?

— Я ничего не думаю. Но знаю одно. — Он вдохнул. Обойти это было невозможно. — Убийство Биргера Неслунда не имеет отношения к двум другим.

Олег медленно кивнул.

— Да, я слышал, ты сказал Ваму, что Неслунда застрелил не кто-то отсюда. Но ты же не можешь этого знать.

— Могу.

— Объясни, — сказал Олег, выруливая из ворот студии.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Да брось ты, чёрт возьми!

Харри мельком увидел в разъярённом лице Олега что-то, чего не видел с тех пор, как тот вырос. Чёрную ненависть. Потом она исчезла, Олег снова взял себя в руки.

— Да брось, Харри, у нас с тобой нет секретов друг от друга.

— Нет?

Олег вздрогнул, будто Харри задел тот самый нерв, к которому так близко подобрался в прошлый раз.

Харри посмотрел в окно.

— Ладно. Потому что ты как полицейский не можешь знать о страховом мошенничестве и ничего не делать. А если ты что-то сделаешь, у меня будут неприятности. Ну что, хочешь знать больше?

Олег молчал.

— Спасибо, — сказал Харри. — Сосредоточься на своём деле. Джон Дейл. Найдёшь ещё что-нибудь, что подкрепит версию, будто он был убит, и свяжет это с убийством Фелисии Хение, — отлично. До тех пор это три совершенно отдельных дела об убийстве, поверь мне. А если верить статистике, с январскими убийствами Осло уже управился.

Они ехали дальше в тишине. Пока у знака «Уступи дорогу» на Волльсвейен они ждали просвета в потоке, на телефон Олега пришло сообщение. Харри заметил, с какой жадностью Олег схватился за аппарат. Он держал экран скрытым от Харри. Но Харри видел, как зрачки Олега медленно расширялись, пока тот читал.

— Это от Братт, — сказал Олег с лёгкой дрожью в голосе. — В сеть выложили видео.

— Да?

— Похоже, насчёт января ты ошибся.

Дорога была свободна, и ускорение вжало Харри в спинку сиденья.

ГЛАВА 26.

Полиция была здесь. Высокий голубоглазый мужчина — знаменитый Харри Холе. То есть знаменитый для тех, кто следит в новостях за делами об убийствах или за true crime на телевидении и в книгах. Но, конечно, не такой знаменитый, каким скоро стану я.

Он изучает mise-en-scène убийств. Проводит линии между имеющимися у них точками. Именно этого мы и требуем от нашей публики: чтобы она сама создавала историю по опорным точкам, которые мы ей даём. Это не значит, что публика так же умна, как мы, создатели историй; достаточно, чтобы у неё были глаза и некоторая способность распознавать закономерности.

Как любой человек, у которого есть выбор, я спрашивал себя, зачем это делаю. Не думаю, что когда-либо был одержим известностью, хотя кто-нибудь наверняка скажет обратное.

Просто сама мысль о том, что я мог бы прожить жизнь, не оставив следа, угнетает меня. Но важнее, чем то, чтобы не забыли моё имя, — чтобы помнили живые картины, которые я придумал и создал. Они должны остаться на сетчатке людей, как шрамы, от которых невозможно избавиться.

Сейчас я пишу следующую сцену — она тоже без диалога. Потому что mise-en-scène передаст то, что я хочу сказать.