— Рассыплется, — прошептала Лаки. — Да. Боюсь. Боюсь, что ничего не смогу с этим поделать.

— Нужно позволить нам о тебе заботиться. Мы теперь семья. Ты разве не думаешь, что мы были предназначены судьбой встретиться? — Стеф обожала сейчас это слово — судьба. Но нет, это была не судьба. Это было невезение. Лаки знала — Стеф нет. И это вдруг легло между ними, как клин — такой же толстый, как одна из штакетин в заборе. — Мама хочет, чтобы ты сходила к нашему педиатру, — сказала Стеф. — Она просила меня поговорить с тобой об этом, но я пока не решалась. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Упомяни об этом папе, ладно?

— Ладно, — сказала Лаки — решительно. — Я поговорю с ним прямо сейчас.

Она оставила Стеф стоять и прошла во двор, пройдя мимо Дарлы, сидевшей в темноте. Потом на секунду остановилась и обернулась. Она увидела, как Дарла смотрит на неё — с открытым, ждущим взглядом. Ничего не знает, ни о чём не подозревает.

— Ты в порядке, Энди? Хочешь поговорить? Иди, посиди со мной.

— Мне нужно поговорить с папой, — сказала Лаки и отвернулась.

Она нашла его в спальне, сидевшим на своём краю кровати. — Слушай, малышка, я хотел остаться здесь подольше, хотел это для тебя — но что-то начинает немного…

— Просто отведи меня к педиатру. Он осмотрит меня и найдёт в полном здравии, без признаков болезни — что совершенно верно, правдиво и чудесно. Они будут так рады. И тогда мы останемся. Может, навсегда. Пожалуйста, папа? Я правда этого хочу.

— Ты не понимаешь, — сказал он вполголоса. — Это не так просто. Так или иначе, здесь нам не было бы счастья навсегда.

— Почему нет?

— Потому что человеческой природе не свойственно быть довольным. Твоё счастье в конечном счёте всё равно распалось бы — даже если бы ему не угрожало то, что рассыплется из-за всей лжи, которую мы наплели, чтобы оказаться здесь. — Мы. Соучастие. Одна шайка.

— Я всего лишь ребёнок, — сказала она — но слова не прозвучали убедительно. Ей никогда не давали быть просто ребёнком. Вот почему она хотела остаться. Стать ребёнком, который мог бы — может быть, просто может быть — вырасти в обычного человека. Такого, как все. Не вора, не одиннадцатилетнего мошенника.

— Ты немного любишь её, правда? — спросила она. — Дарлу? Так же, как она тебя?

Он выглядел грустно, когда сказал: — Нет. Не могу. Ты же понимаешь, как это бывает с жертвой? — Лаки отказалась кивать. — Я чувствую к ней презрение. За то, что она так доверяет. Когда человек ведётся на такое — с потрохами, — я никогда, никогда не смог бы полюбить такого человека. Ты понимаешь, Лаки.

— Нет.

Только понимала. Сама чувствовала то же самое по отношению к Дарле и иногда, в тёмные, тревожные минуты, — даже по отношению к Стеф. Хотелось тряхнуть её и сказать: Алло, ты не замечаешь? Почему ты всему этому просто веришь?

— Ты мог бы уехать, а я бы осталась, — прошептала она. — Ты мог бы просто… исчезнуть.

Он включил лампу, и она увидела его лицо. Он выглядел грустно, и ей стало стыдно от собственного предложения. — Малышка. Я понимаю, как тебе этого хочется. Но ты правда думаешь, что она относилась бы к тебе так же, если бы я просто исчез? Она смотрела бы на тебя и видела меня.

— Ладно. Неважно. Забудь.

— Ты и я — мы нужны друг другу. Ты же это знаешь.

Лаки сглотнула. Но ком в горле казался постоянным. Что, если ложь оседает внутри и превращается во что-то уродливое? Что, если она и правда заболеет? — Знаю, — сказала она. — Но я просто хочу один год. Один целый год в одном месте — быть Энди. А потом можем уехать.

— Чем дольше остаёмся — тем тяжелее будет.

— Мне всё равно, — сказала Лаки. — Не понимаю, как может быть тяжелее, чем сейчас. Каждый день я жду, что ты скажешь мне, что пора. Мне нужна конечная дата — и достаточно долгая, чтобы я хотя бы чувствовала… хотя бы чувствовала, что это всё по-настоящему было.

В долгой тишине, последовавшей за этим, она была уверена, что он придумывает дюжину отговорок — каждая железная, неоспоримая. Но вместо этого он сказал: — Хорошо. Оставь это мне. Постараюсь.

— Спасибо, — сказала Лаки и вышла из комнаты — чувствуя впервые в жизни, что выиграла в лотерею. И понимая, что этого всё равно окажется мало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лаки стояла с раскинутыми руками, пока охранник у высоких ворот с колючей проволокой проводил обыск. Лотерейный билет лежал в кошельке — совершенно невинный.

— Хорошо, вон туда, — сказал охранник, закончив, и Лаки двинулась вперёд вместе с остальными. Она прошла по гравиевой дорожке и скоро оказалась в приёмной, где нужно было во второй раз предъявить удостоверение личности. Она была Сарой Армстронг, племянницей Джона Армстронга. Жила в Сан-Франциско, работала в банке. Это удостоверение она использовала для посещения отца уже десять лет. Он отсидел меньше половины срока.