Я приоткрываю рот, но горло немилосердно жжет. Я сухо откашливаюсь несколько раз, и резкая боль в груди заставляет меня содрогнуться.

— Я бы не советовала тебе тратить голос на всякие глупости. Ты так истошно орала, что твои голосовые связки, должно быть, стерлись в кровь. Какая жалость, — щебечет она с явным весельем.

Я поднимаю на нее взгляд; она накручивает прядь волос на палец и улыбается.

— Ну что, начнем сначала?

— Я не пытаюсь предать Короля, — выдавливаю я сквозь хриплый, сорванный и болезненный шепот.

— Но ты ведь что-то скрываешь, не так ли?

— Если у вас есть сомнения на мой счет, вам следует действовать согласно протоколу, и тогда ассамблея решит… — голос безжалостно режет израненное горло, заставляя меня стиснуть зубы, — …решит, виновна ли я.

Она разражается смехом, будто я только что рассказала ей глупейший анекдот.

— Ассамблея? Я — Дама двора, и ты работаешь под моей личной ответственностью. — Она делает шаг ко мне, и с каждым её движением воздуха в комнате становится всё меньше. — Во-первых, я вольна делать всё, что посчитаю нужным, дабы вбить в ваши головы дисциплину и уважение к дворцовому порядку. Во-вторых, прикрываясь щитом Короля, никто не смеет подозревать тебя, но я-то прекрасно знаю: в твоей хорошенькой головке завелась гниль.

Её глаза буквально препарируют меня с восторгом ученого, заполучившего новую подопытную крысу.

— Вернемся к делу. Скажи мне, Вирджиния… у тебя есть контакты с нашими врагами?

Я качаю головой:

— Нет.

— Переформулирую вопрос. — Её пальцы мертвой хваткой вцепляются в мой подбородок, заставляя смотреть ей прямо в зрачки. — Ты сотрудничаешь с нашими врагами? Помогаешь им? Прячешь их? Выгораживаешь их за спиной Короля?

Три.

Воспоминание о Лавинии в той машине яркой вспышкой проносится перед моими глазами. Я не могу ответить, не могу ответить, не могу ответить.

Два.

Она разжимает пальцы, и в её глазах разгорается темное пламя.

— Я так и знала, — шепчет она, и кислород окончательно покидает комнату. — У тебя всё на лице написано, признай это! — кричит она.

Один.

Я зажмуриваюсь, разряд тока вновь пронзает мое тело. Я до крови вонзаю ногти в ладони, но этого слишком мало, чтобы заглушить агонию, разрывающую плоть. Сорванный хриплый крик вырывается из моего горла; тело, изувеченное очередной волной электричества, бьется в неконтролируемой дрожи. Зрение застилает пелена, веки наливаются свинцом. Я уже готова провалиться в спасительное забытье, но вдруг дверь с грохотом распахивается, и ток мгновенно отключается.

Габриэль? Тереза?

С трудом разлепив веки на последних крохах сил, я шумно выдыхаю с облегчением.

— Ваше Высочество.

Дама двора склоняется в глубоком девяностоградусном поклоне, и это оказывается последним, что я вижу перед тем, как окончательно погрузиться в темноту.

 

Глава

22

 

«I’d let the world burn for you». Я позволил бы миру сгореть ради тебя.

— Письмо номер 300

Артур

 

Граница с Королевством Америка

Ясмин

Мы либо вот-вот совершим величайшую глупость в истории человечества, либо какое-нибудь милосердное божество сжалится над нами, и мы не закончим свои дни погребенными на морском дне.

— Ты перестанешь? — шипит Артур, сидящий на ящике прямо передо мной.

Плечи расслаблены; он одет в такую же черную форму, как и у меня, вот только к его поясу пристегнуто несколько видов холодного оружия, от одного вида которого меня бросает в дрожь.

— Перестану делать что? — шепчу я едва слышным голосом.

Артур брезгливо кривит губы:

— Из-за твоего сердца я не услышу, если кто-то приблизится. Да угомонись ты, Черт, наконец. Ведешь себя так, будто тебя на эшафот ведут.

— Ну, знаешь, разница не такая уж большая. Мы прячемся в трюме корабля у самой границы с Королевством Америка и молимся, чтобы их солдаты не решили проверить эту каморку.

Я пытаюсь выдохнуть панику, тисками сжимающую грудь, но безуспешно. В отличие от мистера Ледяное Спокойствие, сидящего напротив, я физически не способна сохранять хладнокровие в такой ситуации.

Он раздраженно цокает языком:

— Этого не случится. Это судно торговцев из Королевства Азии. Его не досматривают, мы же тебе сто раз объясняли.

— Но… — Корабль внезапно замирает, и слова застревают у меня в горле.