– Я был причиной разорения всех своих друзей и родственников. И кроме проклятий от них и той же тюрьмы, мне ждать нечего. А работать я не желаю. Я жил богачом и господином – иной жизни не буду вести. Я желаю только мстить Браццано – вот вся моя цель жизни. Пусть берут куда угодно. Уйду! – сказал первый.

– Ой, ой, работать. Разве я всю жизнь не работал? – завопил второй. – Я только и делал, что носил чужие деньги с места на место. Только по усам текло, а в рот не попало. Другие наживали миллионы, а мне бросали тысчонки. Я честно работал. Виноват ли я, что аферы дают больше, чем честный труд? Дураки гнут спины с утра до вечера, чтобы домой рубль принести. Чем я виноват, что моя работа умнее? А писать мне некому теперь. Я вон им – всем таким – служил, – ткнул он пальцем в своего товарища. – А теперь они сами без гроша. А здесь – все можно только купить. Ты слушай, барин. Ты большой лекарь. Плати за меня калым полиции; я тебе служить буду. Мне все равно, кому служить, плати – служу верно!

– Ну, князь, выбора у вас нет. Это очень неприятно, что жулики браццановской шайки пойманы в вашем доме, но что же делать? Надо звать представителей власти и сдать им этот народец… Поднимайтесь с земли, – обратился он к прекрасным браццановским компаньонам. – Сядьте на скамью и сидите, не двигаясь с места, пока за вами не придут и не уведут. Если только вздумаете удирать – снова попробуете моих пистолетов.

Пока Ананда говорил с несчастными жуликами, князь пошел отдавать приказания своим людям.

Бедные грешники встали с земли, сели на скамью и погрузились в раздумье. Но как различно оно было! Мнимый турок был весь полон злобой. Он, видимо, надеялся чем-нибудь купить полицию и получить возможность отомстить Браццано. Его угасшее для всего светлого сознание знало лишь одну силу: упорство воли. На его лице отражалось злое, ненасытное желание увидеть униженным или мертвым разорившего его врага; должно быть, зависть к Браццано и унижение, которое он перенес из‑за него, играли не последнюю роль в его теперешней ненависти к нему. Его глаза метали молнии, он жаждал вырваться отсюда, но превозмочь приказ Ананды не имел сил.

Мне казалось, что он тоже был готов вступить в торг с Анандой, но не решался, не зная, что предложить человеку, воля которого его так сковала.

Второй браццановский компаньон – ярко выраженный грек-торгаш – тоже потерял всякий человеческий облик, но в совершенно другом роде. Его богом были только деньги. Но насколько первый жаждал их как символа славы, роскоши и власти, настолько второй желал их ради них самих, весь стянутый кольцами жадности, как железными обручами. Весь его мир, всю Вселенную составляли деньги, для которых он переносил кабалу, издевательства и презрение тех, кто давал ему возможность наживаться.

Очень быстро – гораздо быстрее, чем обычно в Константинополе, – князь вернулся с тремя полицейскими, причем двое из них были, очевидно, довольно высокими чинами. Мне показалось, что, во всяком случае, с одним из узников они сумеют договориться. Не успели все они убраться, как послышался громкий гудок, и я сразу узнал рычащий голос гудка парохода нашего капитана.

– Есть, опоздал, – ваша вина, – сказал встревоженно верзила.

Мы заперли двери, поручили надзор за ними двум караульным и мигом помчались с верзилой на пароход.

Капитан, грозно встретивший вначале верзилу, принял все извинения и объяснения Ананды не только милостиво, но и очень близко к сердцу. Разводя руками, он сказал:

– Ну вот и задача: «Волк, коза и капуста». Уж не лучше ли Левушке поехать с нами?

Ананда смеялся и просил все же доверить ему понянчить один день младенца без Иллофиллиона.

Я был так рад увидеть Иллофиллиона. Мне казалось, что дома я не скучал без него. Но увидев его на пароходе, я впервые понял всю близость к нему, все – еще неосознанное до сих пор – слияние с ним, рука в руку, сердце к сердцу.

Раздался второй гудок и, прощаясь с нами, Иллофиллион сказал мне еще раз:

– Левушка, я повторяю тебе мою просьбу: ходи за Анандой не отставая, до самого моего возвращения.

– Не беспокойся, Эвклид, не отпущу ни на шаг. Я вообще увидел, что твой воспитательный дар безупречен. И понимаю теперь, что свобода, предоставляемая недостаточно дисциплинированному человеку, не делает его путь ни короче, ни легче в конечном счете.

– До свидания, друг. Княгиню придется снова упорно и долго выхаживать. Вот как все усложнилось, и я застрял здесь надолго, вместо отъезда одновременно с вами.

Ананда говорил тихо и спокойно. Раздумье огромной мудрости лежало на его лице, и мне казалось, что, говоря с Иллофиллионом, он точно переворачивал страницы книги жизни многих людей.

Мы возвратились домой, умылись, переоделись и снова пошли к княгине. При нашем появлении она проснулась, но была довольно равнодушна ко всему и, по-видимому, даже не сознавала, что обстановка вокруг нее другая, что она лежит не в своей спальне, не на своей кровати.