Капитан писал мне, что нашел на пароходе полный порядок, что Хава – молодец и он ее теперь любит. Что же касается его необыкновенного внутреннего состояния, то он продолжает носить в себе небо и землю, не чувствуя их разъединения. Но выразить это словами не умеет, и как долго это будет продолжаться, не знает.

Ночь в доме князя прошла благополучно. Но рано утром, гораздо раньше обычного, князь уже стучался к нам, прося посмотреть его жену, которая снова потеряла способность говорить и глаза которой выражают ужас.

К моему удивлению, Ананда вышел из своей комнаты совершенно одетым и готов был сразу же уйти с князем без меня. Я взмолился, памятуя приказ Иллофиллиона, чтобы он меня подождал пять минут.

– Ты и здесь не хочешь нарушить приказания твоего поручителя? – засмеялся Ананда.

– Бог с вами, Ананда, какого еще поручителя вы выдумали? Я просто хочу, чтобы Иллофиллион не имел лишней причины беспокоиться, и хоть это его желание хотел бы исполнить точно.

– Да, Левушка, я очень счастлив, что Иллофиллион нашел в тебе такого верного друга. Лучше поступает Иллофиллион, давая тебе точные указания, где и как тебе вести себя, чем я, стараясь развить в человеке способность самостоятельного распознавания с первых же шагов.

Мне все хочется подготовить человека, научить его стоять твердо на ногах. А получается так, что пока он возле меня – он тверд и верен. Как только он остается один – решения его становятся шаткими, а закаленная верность – мифом.

Много раз слышал я, что Иллофиллион суров для тех, кто вверен его руководству. Но вижу, что путь тех, кому сразу поставлена задача утверждения в себе внутренней дисциплины, короче и легче.

– Кто-нибудь может говорить, что Иллофиллион суров? – в полном негодовании воскликнул я. – Это все равно что сказать, что возле вас жизнь не является сплошным праздником и счастьем. О, Ананда, я еще ничего не знаю. Но то, что и вы, и Иллофиллион приносите людям новое понимание ценности жизни, – это я не только знаю, но и полон благодарности и благоговения. Просыпаешься уже счастливым оттого, что целый день проведешь рядом с вами. Я так рад, что я с вами, возле вас мне так же легко и хорошо, как и рядом с Иллофиллионом. И я ничуть не боюсь вас.

– И даже прощаешь дервишскую шапку, – засмеялся Ананда.

Но через минуту сказал очень серьезно:

– Ты готов? Теперь подумай о Флорентийце, зайдем за твоей аптечкой и отправимся к княгине. Я думаю, что там дело будет не так-то просто.

Ананда отдал верзиле строгий приказ никому не открывать дверей и никого не пропускать в его комнаты. Если кто-либо захочет проникнуть в дом, чтобы подождать его, или попросит передать ему записку – никому не открывать ни под каким предлогом и ни у кого ничего не брать.

– Есть не открывать и ничего не брать, – ответил моряк. – Если опоздаете к восьми с половиной часам – с меня капитан взыщет. Я отпущен до девяти.

– Есть, – улыбаясь, сказал Ананда, – отпущен до девяти. Если мы опоздаем – ответ мой, отвезу тебя сам.

– Есть ответ ваш, – и верзила запер на замок двери крыльца и прихожей.

Мы зашли в мою комнату, где царила полная тишина. Еще так недавно здесь раздавался смех капитана и била ключом творческая жизнь, вдохновляемая Иллофиллионом… Теперешняя же тишина этой комнаты показалась мне какой-то зловещей и мертвой.

Я взял аптечку, Ананда вынул сначала кое-что из аптечки Иллофиллиона, но потом передумал и взял ее всю с собой. По дороге к княгине я поделился с ним впечатлением, произведенным на меня нашими комнатами. Он кивнул головой и сказал:

– Когда идешь на работу, готовь в себе заранее рабочее состояние. Сосредоточь мысли на Флорентийце, собери все свое внимание и всю полноту чувств и мыслей только на том, что собираешься делать сейчас.

Я вспомнил, что почти те же слова мне недавно сказал Иллофиллион. Но мы были уже у порога спальни княгини, я оставил все, чего не додумал, «на потом» и вошел в спальню, неся в себе образ моего великого друга.

Князь сидел у постели своей больной жены, будто совершенно не замечая ее отталкивающей внешности. Он видел только ее страдания, старался со всей нежностью их облегчить и страдал из‑за ее мучений и своего бессилия ей помочь.

Глаза княгини метали искры. Они одни и жили на этом лице, превратившемся снова в маску. Лицо княгини было точь-в‑точь таким же, каким я его увидел в первый раз, навещая ее вместе с Иллофиллионом.

Увидев Ананду, княгиня жалобно замычала, и из глаз ее полились слезы.

Ананда подошел к постели, передал мне свою аптечку, поставил меня рядом с собой и шепнул мне:

– Встань поближе ко мне, чтобы все время ко мне прикасаться.

Он взял руку княгини и спросил у князя:

– Кто дежурил у больной эту ночь?

– До двенадцати – сестра милосердия, а после полуночи – горничная княгини, – ответил князь.

– Позовите сюда их обеих сейчас же.

Князь вышел выполнить распоряжение Ананды.

– Возьми меня под руку и будь внимателен, – сказал мне Ананда, когда князь вышел.