Войдя в комнату Ананды, я раскрыл футляр и чуть его не выронил от удивления и восторга. В золотое ажурное кольцо были искусно врезаны по бокам и сзади фиалки из аметистов. А спереди, тоже из выпуклых аметистов, была сложена крупная буква А, вся усеянная мелкими бриллиантами. И так же, чередуясь, шли аметисты и бриллианты по обоим краям всего кольца, образуя какую-то надпись на неизвестном мне языке.

Я понял, что сначала кольцо предназначалось капитаном Анне. Но подарить ей его хотел капитан-тигр, которого я знал вчера, а не тот капитан-мученик, которого я видел сегодня.

Держа кольцо в руке, я задумался о непонятном вращении судеб человеческих и о том их неизбежном земном конце, о котором никто ничего не знает, но миновать которого никому не дано; подумал я и о том, что все живут и действуют по-разному, а умирают и рождаются одинаково.

Тихо вошедший Иллофиллион пробудил меня от моих печальных грез.

– Вот так тайна, Левушка! Это Ананду поразит. Но ты сам не знаешь, что скажут ему твои подарки. Кто дал тебе это кольцо? Ты не мог купить такой ценности. Но, Боже мой, да где же ты это нашел? – тихо прибавил он, рассматривая подробно кольцо.

– Я ничего не могу сказать вам, Лоллион. Кольцо не от меня. Но кто передает его Ананде, я сказать не могу.

Но это не все. Вот на этом фиолетовом блюде, под пирожными, изображена женщина красоты неописуемой. И вся беда в том, что она как две капли воды похожа на Анну. Я знаю, что вы верите в случайное совпадение и в то, что я отнюдь не думал принести сюда вещи для Ананды с какой-нибудь таинственной эмблемой. Но и это еще не все. Пойдемте в другую комнату.

Лицо Иллофиллиона слегка омрачилось. Я открыл дверь и указал ему на деревцо сирени, которое наполняло ароматом всю комнату. Усевшись на табурет у самой двери, я ждал, что скажет мне Иллофиллион. Он же, подойдя ко мне, нежно обнял меня и поцеловал в голову.

Не знаю, что сталось со мной. Но я зарыдал так, как после этого уже ни разу в жизни не плакал. Все скопилось в этих слезах. Все перенесенные волнения, страх, разочарования, горечь от последнего разговора с Жанной – все вылилось из меня, точно прямо из сердца моего лилась кровь.

– Мой дорогой брат, мой милый друг. Перестань плакать. Тебе уже двадцать второй год. Ты прожил младенчество, детство, юность и вступаешь в зрелость. Только три первые семилетия – юность человека, и ты их прожил, мало сознавая ценность жизни. Но после двадцати восьми лет никто уже не может сказать, что он юн. Твои слезы сегодня – это пожар, в котором сгорели три твоих семилетия полусознательной жизни. Начинается твоя зрелость, ты входишь в полное сознание, в полосу наивысшего развития всех твоих сил, расцвета деятельности и труда.

Никогда больше не мелькнет в тебе сомнение, нужно ли страдание человеку, чтобы идти выше и стать чище в своем творчестве. Оглянись назад – отдашь ли ты свое теперешнее понимание счастья и смысла жизни за то, чем ты жил двадцать один год? Быть может, у капитана, которому ты так сейчас сострадаешь, есть еще больше причин для горечи, так как он дольше тебя жил полуживотной жизнью, даже не представляя себе, в чем ее истинный смысл, растрачивая дни в пустоте, а иногда и в разгуле страстей.

Но не все идут путем страдания. Посмотри пристально на князя, и ты увидишь человека, идущего путем радости.

Но пойдем отсюда, друг. Твои слезы сейчас сожгли в тебе сознание мальчика, и ими же начался твой новый путь мужчины. Пусть их огонь горит в тебе всегда не как поток слез, а как великая сила любви, когда сердце раскрывается все шире, готовое вместить весь мир, с его печалями и радостями.

Мы вышли из комнат Ананды, переоделись и зашли к князю сказать, что Иллофиллион обедать не будет, и поехали на пристань. По дороге я успел рассказать Иллофиллиону о свидании с Жанной и разговоре с ней.

Когда мы подошли к пристани, пароход уже пришвартовывался. Я искал внизу высокую фигуру Ананды, как мне послышался его голос откуда-то сверху. И действительно, я его увидел на верхней палубе парохода, машущим нам белой шляпой. Рядом с ним стоял юноша, высокий, худощавый, с красивым лицом. Мне издали он показался блондином. Я вспомнил, что Ананда вез с собой своего приятеля-доктора.

Пока мы ждали Ананду, какое-то чувство стеснения перед ним и его спутником, род какого-то страха, что я буду теперь отдален от Иллофиллиона, проникло мне в сердце, и я робко прижался к нему. Иллофиллион точно понял мое детское чувство и обнял меня, ласково улыбаясь.

Сойдя на берег, Ананда сразу же покорил меня простотой своего обращения. Он сердечно обнял Иллофиллиона и меня, сияя своими глазами-звездами, попросил принять в наше братское содружество своего спутника и с таким юмором шепнул мне, что привез мне в подарок новую шапку дервиша, что я залился смехом и взял у него из рук пальто и саквояж, сказав, что уж наверное, шапка здесь, и я очень прошу не лишать меня привилегии нести ее самому.