– Что ты так печальна, Аннушка? Тяжело тебе приниматься за ремесло, когда вся душа твоя соткана из искусства? Но как же быть, дитя? Ты знаешь, как тяжело я болен. Каждую минуту я могу умереть. Я буду спокоен, если оставлю тебя обеспеченной благодаря какому-либо самостоятельному делу. Писать для печати ты не хочешь. Играть публично не желаешь. А только эти твои таланты могли бы обеспечить твою жизнь. Земля требует от нас труда черного или привилегированного. Если не хочешь служить земле искусством за плату, надо трудиться в ремесле. Правда, может быть, я ошибся в компаньонке, которую тебе предложил. Я думал, что катастрофа жизни поможет Жанне начать трудиться и она оценит тебя по достоинству. Но, кажется, я ошибся, – говорил Строганов, очевидно, продолжая начатый разговор.

Я хотел подать знак, что я все слышу, хотел выйти из своего угла, чтобы не быть непрошеным свидетелем чужих тайн. Но апатия, точно сонная непобедимая дремота, овладела мной, и я не мог пошевельнуться.

– Нет, отец, я не печальна. Напротив, я очень благодарна тебе за эту встречу. Мне так ясна моя роль возле этих прелестных, но заброшенных детей. Мать их обожает, но переходы от поцелуев к шлепкам ей кажутся единственной воспитательной системой и нормальной родительской обязанностью. У меня своей личной семьи никогда не будет, ты это хорошо знаешь. Я буду им теткой-воспитательницей, пока… – голос ее слегка задрожал, она помолчала немного, – пока я не уеду в Индию, где буду многому учиться рядом с друзьями Ананды. Но я дала тебе слово: это будет после твоей смерти.

Я не видел Строганова, но всем существом чувствовал, что в его глазах стояли слезы. И я не ошибся. Когда вновь раздался его голос, в нем слышались слезы:

– И подумать только! Сколько красоты, сколько талантов в тебе! Сколько сил ума и сердца! И все это должно гибнуть, оставаться бесполезным земле и людям.

– Как раз наоборот, отец. Любя людей всем сердцем, я хочу трудиться для них, для земли, а не над нею. Я хочу быть совершенно свободной, никакими личными узами не связанной, и не выбирать себе людей по вкусу, а служить тем страдающим, кого мне подбросит жизнь. И сейчас твоей любящей рукой мне дана такая встреча, благодаря которой я могу быть наиболее полезна. Мне не трудна будет Жанна, потому что она тоже дитя, хотя разница в годах между нами небольшая.

Но в моей жизни был ты, – у нее же были жадные французские буржуа. А ты – хотя ты и смеешься над моим тяготением к Индии, над исканием какой-то высшей мудрости в жизни, – ты самый яркий пример людей, которых можно назвать великими посвященными. Ничего не зная и не желая знать о каких бы то ни было «посвященных», ты всю жизнь подавал мне пример активной доброты. Ты ни разу не прошел мимо человека, чтобы не взглянуть на него со всем вниманием, чтобы не подумать, чем бы ты мог быть ему полезным. И ты помогал, не дожидаясь, чтобы тебя об этом просили.

В жизни я шла и иду так же, как ты. Я только верна тем заветам, которые читала в твоих делах. Я знаю, как тяжела тебе моя любовь к Ананде, которую ты считаешь безответной и губящей меня. Но пойми меня сейчас и навсегда. В первый и последний раз за всю нашу жизнь я говорю с тобой об этом.

Не гибель принесла мне эта любовь, но возрождение. Не смерть, но жизнь; не горе, но счастье. Я поняла весь смысл любви, когда ничего не просишь, но все отдаешь. И все же не разоряешь душу, но крепнешь.

То высочайшее самоотвержение, в котором живет Ананда, это уже не просто человеческое творчество. Это мощь чистого духа, умеющего для каждого человека превратить его серый день в сияющий храм.

И если ты создал мне жизнь радости и счастья возле тебя, то он научил меня ценить каждый миг жизни как величайшее благо, где все силы человека должны уходить не на эгоистическое счастье жить, а на действие для блага всех людей. Не отказываюсь я от счастья, а только вхожу в него. Вхожу любя, раскрепощенная, радостно, легко, просто.

В прихожей послышались голоса, разговор оборвался, и в комнату вошли Жанна, а за нею князь и Иллофиллион. Лицо князя было бодро, Жанна больше не хмурилась и принялась разбираться в каком-то картоне.

Послышался стук в дверь, все отвлеклись, я воспользовался мгновением и проскользнул в сад.

Через несколько минут я услышал, что меня зовут, но вместо того, чтобы приблизиться к дому, я отошел в самый дальний угол сада.

Вскоре в дверях показалась фигура князя, державшего в руках конверт. Он искал меня, называя меня тоже «Левушка», так как, видимо, не знал моего отчества, как и я не знал даже его фамилии по свойственной мне рассеянности.

Я очень обрадовался, что это был он. Легче всего сейчас мне было увидеться с ним. Он подал мне письмо, говоря, что его принес матрос-верзила.

Капитан писал мне, что не может сегодня обедать с нами, как договорился вчера. В его делах возникли некоторые осложнения, поэтому он просит отложить пока нашу восточную идиллию и разрешить ему заехать к нам завтра часов в десять вечера.