— Но разве она не стоит того, чтобы пытаться снова? — горбун повысил голос, и в нем зазвенело что-то странное уже не надежда, нет. Скорее упрямство старого солдата, который не умеет сдаваться. — Ты не должен обнуляться. Ты нужен этому миру.

Александр наконец обернулся. Лицо его было мокрым. Светло-серые, почти белые на фоне свинцового неба глаза смотрели не на Михаэля, а сквозь. Так смотрят люди, которые уже прыгнули, просто тело еще не поняло.

Он молчал долго. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо пряди, выбившиеся из хвоста. Соль въедалась в микротрещины на губах. Боль была единственным доказательством того, что он еще здесь. Еще живой.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос сел, но звучал ровнее. — Она стоит целого мира.

Он отвернулся от пропасти. Сделал шаг в сторону Михаэля. Потом еще один. Камни под сапогами крошились, но он не оступался. Горбун протянул руку чтобы поддержать. Александр не взял. Прошел мимо, вверх по тропе.

Михаэль задержался на секунду. Посмотрел вниз — туда, где океан продолжал биться о скалы, равнодушный к драмам бессмертных. Покачал головой и пошел следом.

Две фигуры растворились в тумане, который наползал с моря — густой, плотный, пахнущий йодом и гнилью. Через минуту на утесе уже никого не было. Только ветер и соль. И где-то далеко, под водой, продолжал ржаветь остов разбитого корабля.

Глава 1

Глава 1

Наши дни.

Леся.

Вода из крана шла какая-то рыжая.

Я смотрела, как ржавчина собирается в раковине тонкими нитями, похожими на венозную сетку. Трубы в нашем доме меняли последний раз еще при Хрущеве, а может, и раньше — какая теперь разница? Результат один: холодная вода с привкусом железа и ощущением, что умываешься кровью.

Я подставила ладони, зачерпнула и плеснула в лицо. Короткий шок. Кожа стянулась, поры закрылись. Я выпрямилась и посмотрела в зеркало. Оттуда глядела незнакомая женщина. Черты те же — острый подбородок, бледная кожа, волосы, которые я уже месяц не стригла и не красила, так что от корней отросла серая мышиная полоса. Но что-то внутри, за глазами, за слоем эпидермиса, исчезло. Как будто кто-то вынул внутренности, а оболочку оставил. И оболочка ходит, говорит, варит детям гречку. Функционирует. Но не живет.

Прошел ровно месяц с того вечера, когда Стас собрал вещи.

Я до сих пор помнила все в деталях, не потому что хотела, а потому что мозг зачем-то заархивировал каждую секунду. Ужин, состоящий из запеченной курицы, риса с овощами, чая с бергамотом. Обычный вторник. Стас отодвинул тарелку и сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в район моего левого плеча, и я сразу поняла — что-то случилось.

— Я ухожу к Ире. Сегодня.

Ирина Павловна, его бухгалтерша. Я видела ее пару раз на корпоративах — крашеная блондинка с гелевыми ногтями и смехом, от которого у меня сводило зубы. Стас говорил, что она отличный специалист. Он не говорил, что она отличная специалистка по чужим мужьям.

— Ты давно с ней? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим и плоским. Как будто я читала текст с листа, а не задавала вопрос, от ответа на который зависела моя жизнь.

— Полгода. Может, больше. Какая разница?

Он пожал плечами так, будто речь шла о смене тарифного плана на телефоне. Потом встал и начал собирать вещи. Не только свои. Он выгреб все, что смог упаковать: ноутбук, телевизор из гостиной, даже микроволновку, которую мы покупали вскладчину. Я стояла в дверях и смотрела, как он деловито обматывает технику пупырчатой пленкой. Спрашивать «почему» было бессмысленно. Спрашивать «как же дети» — тем более. Он уже решил.

На следующий день, пока я была на работе, а мальчики в школе, он приехал с грузчиками и вывез все остальное. Я вернулась в квартиру с выпотрошенными розетками, где от прежней жизни остались только детские кровати, старая плита и кредитный договор на два миллиона.

Машину, которую мы брали в кредит и оформляли на его мать «на всякий случай», он переоформил в тот же вечер. Без даты. Чтобы в случае чего можно было оперативно все провернуть. Что он и сделал. Теперь автомобиль чужой, а долг мой.

На алименты я подавать не стала. Не из гордости. Просто не могла заставить себя набрать его номер. Даже ради детей. Даже ради денег. Что-то внутри сжалось в кулак и отказывалось разжиматься.

В то утро я стояла в ванной, смотрела на незнакомку в зеркале и думала: можно ли назвать депрессией полное опустошение? Нежелание есть, пить и уж тем более работать? Я где-то читала, что депрессия — это химический дисбаланс. Серотонин, дофамин, норадреналин — нейромедиаторы, которые перестают работать как надо. Но у меня было другое ощущение. Не дисбаланс. Пустота. Как будто из меня вынули какой-то орган, а название его я забыла. Вроде и жить можно, но каждая клетка ноет по утраченному.

Я записала в блокнот: «Симптомы: тахикардия, отсутствие аппетита, сон по три-четыре часа. Диагноз? Не депрессия. Что-то другое».

С кухни потянуло горелым. Я выключила воду и пошла спасать остатки гречки.