— Проверил. — Хорг уже отворачивался к канаве, но напоследок бросил, ни к кому особо не обращаясь: — Рею давно пора горн нормальный ладить, ямы свое отжили, так и будем фуфло лепить через раз. А мастер по лесам шляется, грибы собирает, будто других дел нет.

Обратно Сурик шагал куда ровнее, чем сюда, а у ямы его ждали, причем с надеждой, вдруг обойдется.

— Всю партию в бой, — распорядился он и сам удивился, до чего буднично это прозвучало. — И на перемолку. В стену такое не пойдет.

Мужики покряхтели, столько трудов псу под хвост, но тачки к мельницам покатили. За спиной кто-то вполголоса обронил, мол, а малец-то с характером. Сурик сделал вид, что не расслышал, только спина выпрямилась сама.

А ведь шел сюда и заранее готовился к позору, к тому, что краснеть за загубленную яму придется перед всей бригадой. Не случилось никакого позора, случилась обычная работа. У мастера в свое время тоже горшок при обжиге лопался, Сурик те черепки еще застал, и мастером Рей от этого быть не перестал.

К закату он пересчитал формочки, проверил каждую на трещины и запер ценное на складе. Со стороны мелочь, а для него ритуал, вроде подписи под днем: прожит без Рея, и ничего не рухнуло.

Домой Сурик приполз уже в сумерках и всю дорогу готовил оправдания про убытки, складно выходило только до калитки. Мать глянула на него от печки и все прочитала раньше, чем он открыл рот.

— Так, — она поставила перед ним миску. — Ешь и рассказывай, что стряслось.

— Да ничего не стряслось...

— Сурик.

За ужином он выложил все про злосчастную партию, про пятна и потраченные человекодни, и про то, что целая яма ушла в бой, столько глины и трудов. Рассказывал и ждал, что она расстроится, убыток же, а мать слушала, подперев щеку, и вдруг улыбнулась.

— Весь в отца, — повторила она утреннее, только теперь не походя, а глядя прямо на него. — Тот тоже был упрямый, если знал, что прав, хоть кол на голове теши…

Сурик слушал, боясь спугнуть. Мать про отца рассказывала редко, и каждую такую историю он прятал туда же, куда она прятала медяк, на самое дно.

— Совсем мастером стал, — добавила она тихо, уже не ему, а куда-то в сторону печки, и Сурик уткнулся в миску, чтобы не выдать, до чего ему от этих слов тепло.

Голос у отца он, если честно, помнил уже плохо, скорее интонацию, чем слова. А упрямство, выходит, тело помнит за него. И пусть помнит, такое наследство Сурика устраивает.

Перед сном он вышел на крыльцо. Деревня лежала в редких огоньках, над стеной перекликалась стража на вышках, слов не разобрать, но по голосам спокойно. Где-то там, за частоколом и дальше, за лесом, мастер гонялся за своим гнилоходом, и Сурик мысленно пожелал гнилоходу держаться, сколько сможет, все равно ведь не поможет. Пусть возвращается скорее. Без него тут, конечно, справляются, но с ним интереснее.

Засыпал Сурик уже с цифрами. Прикидывал, сколько кирпича может уйти на горн о котором рассказывал Рей, если класть по-хорошему, со сводом и трубой, получалось прилично, и получалось заодно, что глину надо начинать возить уже завтра, а то никаких запасов не хватит, хоть сколько налепи. Вот и начнем. Мастер вернется, а горн вот он, только сложи, кирпич имеется.

Также уже будучи в полудреме Сурик подсчитал свои медяки, прикинул, сколько ему еще копить на дом для мамы, который она заслужила. Или не покупать, а построить? Теперь-то это ему под силу…

Глава 5

Молчали мы долго и по разным причинам, я прикидывал, как эту громадину ловить, а Кейн, подозреваю, прикидывал, как меня отсюда увести поскорее. Гнилоход тем временем никуда не торопился, выбрался на середину низины и встал, пережидая что-то свое, потом качнулся, переставил корни на полшага и замер снова. Земля отзывалась на каждую такую перестановку едва заметным вздрагиванием, с ближних стволов сыпалась труха, и по черным болотцам между кочками расходились круги.

Передвигался он вообще занятно, никакой ходьбы в человеческом понимании, скорее медленное перетекание. Щупальца стелились впереди по земле, ощупывали кочки, пробовали на вес поваленные стволы, и только следом, убедившись в надежности дороги, подтягивалась сама туша. Иногда все это хозяйство разом застывало, будто кто-то внутри прислушивался, и чем он там слушает, вопрос отдельный, я бы за ответ приплатил.

До первого помеченного дерева гость добирался, наверное, четверть часа, зато дальше началось то, ради чего стоило отсидеть себе все, что можно отсидеть. Щупальце поднялось по стволу, примерилось и принялось шкрябать по деревьям, причем довольно сильно. Вместе с корой снималась и наша приманка, и все это добро аккуратными порциями отправлялось в ближайшее дупло. Работал он чисто, ничего не ронял и лишнего не рвал, а живую древесину под корой не трогал вовсе, и от махины таких размеров подобной деликатности ожидаешь в последнюю очередь.