Глубокие морщины делали его подбородок похожим на челюсть тряпичной куклы-«говорилки». Он мимоходом провёл рукой по седой колючей трёхдневной щетине.

— Меня уже допрашивала полиция. Семнадцать часов в СИЗО. Меня в чём-то подозревают? Предъявлено обвинение?

— Нет, ничего подобного. Я просто хотела бы побольше узнать об убитой, — повторила она.

— И чем же я могу вам помочь?

— Ваша жена недавно скончалась — мои искренние соболезнования… — Эвелин выдержала несколько секунд молчания, — …и мне хотелось бы услышать ваше мнение об этом враче.

— Его вы вполне можете себе представить и без меня. — Нимайер прищурился, словно вдруг сообразил, откуда дует ветер. — Понимаю: моя жена умерла из-за врачебной ошибки, а вы ищете альтернативного виновника, чтобы снять подозрение со своего подзащитного.

Эвелин выдержала его пронизывающий взгляд. Если он и впрямь убийца и подставил Килиана, к этой встрече он наверняка подготовлен. Вопрос лишь в одном: достаточно ли он самоуверен и заносчив, чтобы пуститься со мной в разговор.

— Я была бы скверным адвокатом, если бы не рассматривала такую возможность, — призналась она. — Но, честно говоря, все улики против моего подзащитного, и шансы вытащить его невелики.

— И, по-вашему, это он убил врача?

— Этого я говорить не вправе. — Эвелин дождалась его понимающего кивка и добавила: — Так найдётся у вас для меня пара минут?

— Конечно, — буркнул он и кивнул в сторону Имраана, — но вы наверняка понимаете, что этого господина — кем бы он ни был — в дом я не пущу.

— Нет, не понимаю, — тут же отозвалась Эвелин, — но ваше пожелание уважаю.

Она многозначительно взглянула на Имраана, и тот отступил.

— Если понадобится помощь…

— Закричу, — кивнула Эвелин.

Нимайер распахнул дверь и пригласил её внутрь. Они устроились в зимнем саду на низком угловом диване. Огромные окна открывали роскошный вид на тополя у самой бухты, и оттого вся комната светилась мягким, приятным глазу тёмно-зелёным оттенком.

Эвелин заметила, что Нимайер как раз разбирал фотографии и письма. На полу между большими комнатными пальмами стояли распахнутые, доверху набитые обувные коробки.

— Прошу прощения за беспорядок. — Он порылся в кармане. — Ничего, если закурю?

Эвелин повела плечами.

— Ваш дом — ваши правила.

Нимайер прикурил «Roth-Händle» без фильтра — одну из самых крепких сигарет, какие вообще существуют. Руки у него подрагивали — в точности как на видео, — но уже после первых затяжек дрожь унялась.

— Вы преподаёте интересные предметы, — начала Эвелин с лёгкого светского разговора и втянула профессора в долгую беседу о факультете, его студентах, его специальности и планах на грядущее лето.

Вопросы были безобидные, и она исходила из того, что ответы соответствуют истине. Незаметно она следила за каждым его движением.

Лишь убедившись, что сможет точно его «прочитать», Эвелин сменила тему.

— Ваша жена недавно умерла в больнице, не так ли? Как вы это пережили?

— А вы замужем? — отозвался он.

— Нет.

— Тогда вам едва ли понять, каково это — потерять спутницу после без малого тридцати лет брака. — Он на секунду поднял глаза, почёсывая затылок. — Простите. Я не хотел вас задеть.

Он раздавил сигарету — уже третью — в пепельнице.

— Бернадетт было пятьдесят восемь. У неё были хорошие шансы победить рак, но операция пошла не так.

И он рассказал Эвелин ту же историю, которую она уже слышала от Килиана, неоднократно и без обиняков возлагая вину за смерть жены на Алейну аль-Рашид.

Когда он умолк, то достал из заднего кармана телефон.

— За несколько часов до смерти она прислала мне вот это.

Он пару раз провёл пальцем по экрану и протянул аппарат Эвелин.

Женщина в голубой ночной рубашке — измождённая, с впалым лицом, на вид чуть за семьдесят, — лежала на боку на больничной кровати, силилась улыбнуться и слабым голосом произнесла всего две фразы:

— Меня сейчас опять забирают на операцию. Надеюсь, после смогу вернуться домой к тебе.

Запись длилась семь секунд.

Нимайер забрал телефон.

— Мы думали, что после этой повторной операции всё наладится. А вместо этого посреди ночи в приёмной перед тобой возникают трое врачей, смотрят тебе в глаза и говорят: «Господин профессор Нимайер, нам очень жаль, но ваша жена скончалась на операционном столе. Реанимацию пришлось прекратить — мы больше ничем не могли ей помочь». — Он глубоко вздохнул. — И земля уходит у вас из-под ног.

— Я не хотел оставаться один. Пытался покончить собой.

Он показал на руках несколько продолговатых рубцов. Свежая сетка шрамов меньше всего походила на бутафорию ради красивого жеста.

Какова вообще вероятность, что человек, всерьёз пытавшийся свести счёты с жизнью, способен сам пойти на убийство?

— Простите за прямой вопрос, — Эвелин кивнула на его руки, — но как вы выжили?