Около пяти Доминик и Виктор подъехали с только что зарезанной овцой в кузове «Ниссан Техникал». На безумную секунду я подумал, что это часть дела, но Энди и ещё пара мужчин схватили её и поволокли в дальний конец поля, где проходила вечеринка. После двадцати минут обсуждения появились ножи и вертела, и я убедился, что нахожусь настолько далеко от разделки, насколько возможно. Доминик присоединился ко мне.

— Это деревенская штука, — сказал он. — Они все отчаянно пытаются доказать, что они не кучка изнеженных горожан.

— Ты не пойдёшь помогать Виктору?

— Я шесть месяцев проработал на свиноферме, — сказал Доминик. — Мне нечего доказывать — поверь.

На зажарку овцы может уйти удивительно много времени, особенно когда слишком много поваров. Но к 7:30 аутентично жирные куски баранины уже раздавали вместе с выбором между цельнозерновым хлебом из каменной муки и дешёвым белым пластиком «Моррисонса». Я взял цельнозерновой и последний комок английской горчицы, выскребенный из банки.

К тому времени кто-то притащил откуда-то усилитель и проигрыватель, и мы были удостоены десятикратного повторения песни Робина Тика «Blurred Lines», потому что это был текущий фаворит Ханны, прежде чем её отец утащил её спать, а её мать заснула на складном стуле с бутылкой пива в одной руке и довольной улыбкой на лице.

Когда стемнело и воздух начал остывать, фокус вечеринки сместился к костру, появились бутылки покрепче, и мне вручили пластиковый стакан с четверной порцией Bacardi, которую Беверли конфисковала и передала кому-то другому.

— О нет, — сказала она и оттащила меня от огня. — У меня на тебя другие планы.

Когда она вывела меня через передний ход и вниз по переулку к коровнику, я решил, что мне повезло, — что просто показывает, что принцип неопределённости Гейзенберга влияет на всё, включая мою любовную жизнь. Вместо постели мы оказались в «Асбо», Беверли за рулём, и поехали в сумерках.

Может, ей не нравится коровник, подумал я.

Менее чем через пятнадцать минут мы свернули на парковку «Приречного трактира», что меня вполне устроило бы. Только вместо того, чтобы зайти внутрь, Беверли потащила меня к берегу реки. Там она бросила мне руки на шею и поцеловала — сильно. Я почувствовал, как её груди прижались к моей груди, а за ними её сердце билось с пугающей поспешностью.

Она отпустила одну руку достаточно долго, чтобы развязать свой топ, а затем направить мою руку в пояс своей юбки. Я медленно опустил её, позволяя ладони скользнуть внутрь её трусиков и по гладкой коже её бёдер. Её пальцы боролись с ремнём и пуговицами на моих джинсах, и я чуть не потерял равновесие, когда она схватила меня и сделала пару экспериментальных рывков.

Я остро осознавал, что мы находимся менее чем в пяти метрах от оживлённого гастро-паба, но если только посетители не выйдут с прожекторами и собаками, я не собирался останавливаться из-за них.

Мы достигли неизбежной стадии, когда по крайней мере один из вас должен сделать что-то неловкое, чтобы полностью раздеться. Беверли отпустила меня и вышла из юбки — смеясь, пока я сдирал с себя туфли и скакал на одной ноге, стаскивая джинсы через ступни. Носки остались — они всегда, блин, остаются. По крайней мере, я снял рубашку, не потеряв ни одной пуговицы.

Именно когда я нагнулся, чтобы снять носки, я понял, что будет дальше. Я посмотрел на реку и заметил тогда, что вода поднимается по деревянным планкам, выстилавшим набережную, наполовину затапливая кусты, посаженные вдоль берега.

Беверли скользнула руками вокруг моей талии и уткнулась лицом мне в плечо, вся её изящная длина прижалась ко мне.

— Будет ледяная, — сказал я.

— Не для тебя, пока ты со мной, — сказала она.

Я подумал о трёх сёстрах Темы.

— Мы же вроде как вторгаемся? — спросил я.

— Нет. Никого нет дома, — сказала она. — По крайней мере, никого, кто имел бы своё мнение на этот счёт.

Примерно тогда я, наверное, должен был сильно заподозрить неладное. Но, оглядываясь назад, если бы вы сказали мне тогда то, что я узнал позже, я бы всё равно продолжил не обращая внимания.

Отпустив меня, Беверли шагнула в воду без колебаний и даже не беспокоясь о равновесии. Река вспенилась вокруг её лодыжек, заметно поднимаясь, пока я смотрел, чтобы покрыть её икры, а затем колени. Когда она достигла середины реки, она повернулась ко мне лицом. Она была чёрно-серебряной в лунном свете, женщиной, сотканной из теней и изгибов. Её глаза были скрыты, но улыбка была бледным полумесяцем.

— Ты не присоединишься ко мне? — спросила она.

— Что ты задумала?

Она упёрла руки в бёдра.

— Как ты думаешь, что мы собираемся делать?

Я всё ещё колебался.

— Ты можешь сколько угодно позировать на пляже, Питер, — сказала она. — Но рано или поздно тебе придётся зайти в воду.

Итак, поскольку кто-то из нас должен быть практичным, я собрал нашу одежду и бросил её в багажник «Асбо». Затем спрятал ключи под ножкой одного из столиков для пикника. К тому времени, как я был готов, вода бурлила вокруг её бёдер.

— Поторопись, — крикнула она. — А то пропустим подъём.

О, подъём, подумал я, ливень над Брекон-Биконс, который не имел к ней никакого отношения.