Маринка открывает рот, собираясь привести следующий неоспоримый довод, но я не выдерживаю и улыбаюсь. В её представлении мужчина ценен набором практических характеристик: жильё, работа, отсутствие бывшей жены и желательно все зубы. После Антона такой подход уже не кажется мне совсем бессмысленным, однако прямо сейчас последний пункт интересует куда больше первых двух. Мне не нужен кто-то, кто снизойдёт до одинокой женщины и великодушно разрешит готовить ему ужины, стирать рубашки и восхищаться машиной. Если я когда-нибудь снова решусь на отношения, мужчина должен сделать мою жизнь лучше, а не просто занять свободную половину кровати.

— Вот видишь, уже улыбаешься, — довольно замечает Маринка и тянется к бутылке. — Сейчас выпьем, вернёмся к людям, потанцуем, и ты хотя бы попробуешь поговорить с Артёмом ещё раз.

— Чтобы узнать объём двигателя?

— Чтобы вспомнить, что на Антоне свет клином не сошёлся.

— Я это прекрасно помню.

Она наполняет бокалы, вручает один мне и поднимает свой. Я собираюсь сказать, что мне хватит, но передумываю. В конце концов, завтра суббота, за руль садиться не нужно, а голова и без шампанского забита мыслями, от которых хотелось бы отдохнуть. Мы соприкасаемся бокалами, стараясь не расплескать напиток, и Маринка желает мне свободы, новой жизни и мужчину, рядом с которым я наконец перестану быть сильной двадцать четыре часа в сутки.

Последнее желание попадает слишком точно.

Я отвожу взгляд, делаю большой глоток и чувствую, как пузырьки ударяют в нос. Быть сильной мне никогда особенно не нравилось. Просто однажды выяснилось, что больше некому разбираться с неоплаченными счетами, сломанным краном, просроченным кредитом Антона и его очередным поиском себя. Я привыкла решать проблемы раньше, чем они успевали стать катастрофой, работала за двоих, откладывала деньги и убеждала себя, что семья именно так и строится — терпением, поддержкой и готовностью подставить плечо. А потом Антон нашёл женщину, рядом с которой, по его словам, мог почувствовать себя мужчиной. Видимо, моё плечо всё это время мешало.

— Только не говори, что опять думаешь о нём, — просит Маринка, заметив моё выражение.

— Уже нет. Думаю о том, сколько сил я потратила на человека, которому это было не нужно.

— Значит, в следующий раз будешь умнее.

— Следующего раза может и не быть, — вздыхаю я.

— Будет. — Она произносит это с такой уверенностью, словно уже согласовала мою личную жизнь с высшими силами. — И не один.

— Что не один?

— Мужчина. Будет у тебя много мужчин. Красивых, богатых и безумно в тебя влюблённых. Сразу штуки три, чтобы ты перестала носиться с каждым, как с последним шансом.

Я представляю трёх мужчин, одновременно разбрасывающих носки по моей квартире, и смеюсь так громко, что сидящие в комнате гости оборачиваются к балкону. Маринка тоже хохочет, едва не расплёскивая шампанское, а потом торжественно поднимает бокал выше.

— За трёх мужей!

— С ума сошла? Мне одного хватило.

— Тот был тренировочный. Следующие попадутся нормальные.

— Нет уж, спасибо. Лучше пожелай мне денег.

— Деньги у тебя и свои будут. А мужчины пусть будут с недостатками, чтобы не зазнавались.

Это она меня так подбадривает?

— Мне уже страшно спрашивать, какие именно недостатки ты собралась им подобрать.

— Небольшие, — великодушно обещает Маринка. — Ты их быстро исправишь.

— Никого я больше исправлять не собираюсь. Если мужчина сломан, пусть обращается к специалисту.

Я допиваю шампанское и ставлю пустой бокал на подоконник. Настроение и правда становится лучше. Впервые за весь вечер мне не хочется спрятаться от чужого веселья или придумать причину для раннего отъезда. Из комнаты доносится знакомая песня, именинница зовёт всех танцевать, и Маринка тут же хватает меня за руку, опасаясь, что я снова откажусь.

— Идём. Пока Артём не решил, что ты бросилась с балкона, лишь бы с ним не разговаривать.

— Не подсказывай человеку.

Я отталкиваюсь от перил, но каблук цепляется за что-то под ногами. Возможно, за брошенный кем-то коврик или край длинного платья Маринки — понять не успеваю. Нога подворачивается, тело по инерции отклоняется назад, и рука, которой я пытаюсь ухватиться за подругу, встречает пустоту. Маринка вскрикивает и тянется ко мне, её пальцы скользят по моему запястью, не успевая сжаться.

Перила ударяют под поясницей.

Всё происходит слишком быстро и одновременно мучительно медленно. Я ещё чувствую опору под ногами, ещё вижу расширившиеся от ужаса глаза Маринки, но собственный вес уже тянет меня вниз. Пытаюсь наклониться вперёд, цепляюсь ладонью за металлический край, сдирая кожу, однако мокрые от шампанского пальцы скользят. Перед глазами мелькает светлая стена дома, раскрытая дверь балкона, чьи-то лица за стеклом.

А потом остаётся только ночное небо.

Ветер рвёт платье и забивает крик обратно в горло. Окна проносятся перед глазами одно за другим, сияющие квадраты чужих жизней, а в голове нет ни воспоминаний, ни сожалений, которые, как уверяют, должны явиться перед смертью. Только нелепая, отчаянная мысль: я не хочу. Не сейчас. Не после того, как наконец освободилась от человека, рядом с которым давно перестала быть собой. Я ещё даже не успела понять, каково это — жить для себя.

Городские огни исчезают в ослепительно-голубой вспышке.