Райка меня провожать не вышла, потому что еще находилась под наблюдением, но чувствовала она себя хорошо. Когда час назад я к ней заглянул, она пожелала мне хорошей дороги и попросила разрешения написать мне письмо — рассказать о своих успехах или неудачах. Я разрешил и оставил ей свою электронную почту. Так что, надеюсь, у нее все тоже будет хорошо и вскоре она меня порадует.

— И еще. Тетя Нина, я надеюсь, на свадьбу с Чепайкиным меня пригласить не забудете?

Все засмеялись, а тетя Нина очень серьезно сказала:

— Хотели пожениться зимой, но как же я в такую холодину в фате буду? Уши замерзнут!

Все грохнули от смеха, а она, усмехнувшись, добавила:

— Да нет, на весну мы решили, Джимми. У Арсюнечки родичи как раз приедут сюда на Пасху, вот мы все это дело заодно и замутим, а то как же оно без семьи?

Здесь я был согласен. Затем с благодарностью кивнул Япару и его парням и повернулся к своей старинной подруге еще по той, прошлой, жизни:

— Спасибо вам, Алена Петровна, что дали ключи от своей квартиры и мне будет где переночевать, хотя я мог и в гостинице.

— Да что ты, что ты, Сережа! — заполошно замахала руками она. — Даже разговора быть не может. Живи сколько надо. Эти гостиницы такие дорогие, а у меня квартира пустая стоит. И давай, чтобы у тебя все получилось, я на тебя рассчитываю. И не забудь съездить ко мне на дачу, адрес не потеряй, и забрать шахматы.

— Хорошо, — пообещал я. — Постараюсь вырваться.

— Я помню, где эта дача, — задумчиво сказала Маруся. — Мы в детстве туда часто с отцом и дядей Вадимом ездили. Если хочешь, можем съездить вдвоем.

— Чего это вдвоем? — фыркнул Терновский. — Все вместе и съездим, мне тоже интересно посмотреть.

— Хорошо, — улыбнулась Алена Петровна. — Хоть все приезжайте.

Я распрощался со всеми, кивнул каждому, обнял и сказал:

— Ну все, по коням!

И мы пошли к выходу.

А те, кто оставался, дружно зааплодировали нам вслед.

Кажется, что эти новогодние праздники мне запомнятся на всю жизнь. Давно я не ощущал себя таким… живым.

Интерлюдия 1. Сергей Ачиков

Сергей Кузьмич Ачиков скалывал наледь с крыльца, когда со стороны трассы загудели машины. Гудели долго, вразнобой да с веселыми переливами.

Ачиков воткнул скребок в сугроб и чутко прислушался.

— Епиходов в Москву уехал! — крикнула через забор соседка в накинутом на плечи пуховике. — Надолго, говорят! Только что колонной мимо прошли, сигналили друг другу на развилке: кто на Казань, кто на Москву. Всем санаторием, говорят, провожали, с пирожками в дорогу!

Сергей Кузьмич степенно кивнул ей и ушел в дом. А уже в сенях, где никто не видел, позволил себе улыбнуться во весь рот.

Наконец-то уехал! Сбежал, сволочь! Не выдержал, стало быть, потянуло обратно в столицу, к профессорам и телекамерам. Ну и скатертью дорожка. Морки ведь не Москва, тут жить надо, корни пускать, а не гастролировать.

Ачиков поставил чайник, выставил на клеенку вазочку с малиновым вареньем и, прихлебывая душистый чай, стал прикидывать.

Кресло главного врача сейчас пустовало. Спрашивается, и кто теперь в районе его потянет? Бастраков — исполнитель, ему скажи «подпиши», он подпишет, а скажи «отчитайся» — сядет и заплачет. Казанцев только-только вернулся, у него после травмы все мысли только о том, как бы побыстрее часы отсидеть и домой на диванчик свалить. Тетка его, Александра Ивановна Чемышева, понятно, на пенсии, ей до шестидесяти всего ничего, куда ей больница. Да и, как он слышал, в санатории она прижилась и в больницу возвращаться желанием отнюдь не горит.

Выходит, звать больше некого. Выждут для приличия недельку-другую, помурыжат, а потом, конечно, позовут его, Ачикова. Не оставит же район больницу без хозяина.

Праздники кончатся, и все наконец встанет на место. Глава районной администрации, Юрий Дмитриевич Ласкин, говорят, куда-то укатил, но после праздников вернется, а уж он-то понимает, чья это земля и по каким правилам она живет. Иван Константинович в министерстве тоже, пожалуй, отойдет от новогодних салатов. Ничего, что расстались нехорошо. Сколько он ему перевозил за эти годы… Такое небось не забывается.

Чайник засвистел. Ачиков заварил покрепче и додумал самое приятное.

Жизнь у него, если по совести, была трудовая. В родительской семье в поселке под Ижевском было семеро по лавкам, мать с утра до ночи на колхозном поле. Отец… Про отца тетка при каждой ссоре шипела одно и то же — «порода гнилая».

Отца Ачиков, в сущности, и не видел. Тетка забрала его в Морки мальчишкой, и с тех пор он всю жизнь слушал, чем ей обязан. Куском обязан, углом обязан, институтом тоже. А в институте, между прочим, учился он, а не она. Да, брал академические, так ведь по здоровью. Да, возила она в Ижевск сумки с продуктами да подарками для преподов, так ведь тогда все возили, и решали в конце концов не сумки, а усидчивость самого Ачикова. Диплом-то в рамке висит с его фамилией, не с ее.

И до всего остального он, конечно, дошел сам. Ведь кто переподготовку прошел? Он прошел. Кто в кресло сел? Он сел. Все сам.