Тучный мужчина дважды перечитал написанные от руки строки, отхлебнул остывшего чая и облизнул губы кончиком языка.

Никки заметила блеск в глазах Кабибарты, почувствовав, что он готов счесть это за оскорбление. Она ощутила, как наружу прорывается беспокойство Хасана Анаса.

— Могу я подробнее объяснить этот пункт, мистер Кабибарта?

Он лишь слегка приподнял брови. Его веки по-прежнему прикрывали зрачки, не выказывая ни малейшего одобрения. Она промолчала, и еще минут пять тишину нарушал лишь мерный гул кондиционера под потолком. Никки почувствовала, как в ней разливается горькое осознание проигрыша.

Закончив размышлять, он без единого слова поднялся, пожал ей руку, прищурил один глаз в едва заметной улыбке и вышел из комнаты.

Это был последний раз, когда Никки видела Маде Кабибарту.

Хасан Анас никак не комментировал дневные события по дороге к ее отелю.

— Что мне отправить по факсу на родину? — осторожно спросила она.

— Подожди и увидишь, — ответил он. — Джам Гаррат!

Никки почувствовала легкое трепетание крыльев бабочки в груди и крепко прижала к себе папку. «Джам Гаррат!» — щекотали слух эти слова. «Джам Гаррат!» Они словно витали повсюду вокруг нее. Это читалось в лицах женщин, сидевших на асфальте у корзин со спелыми диковинными плодами, которые сливались с хаосом громоздящихся позади зданий. «Джам Гаррат» — вот те самые слова. Никки все еще помнила прикосновение рук матери. Как нежно они гладили ее в тот единственный раз в жизни, когда ее утешали. В тот единственный раз много лет назад, когда Никки позволила себе расплакаться от несправедливости мира и отцовских побоев. «Джам Гаррат, детка! — утешала ее мать. — Джам Гаррат! Время — как резинка. Иногда оно тянется бесконечно, а иногда сжимается до мига. Оглянись вокруг, и, быть может, эта резинка сожмется. А потом обязательно растянется снова».

«Джам Гаррат!» Воистину, время изменчиво. Короткое или длинное, какое угодно судьбе. Ей следовало подождать с отправкой факсов.

Рукопожатие Хасана Анаса было легким как перышко. Он поспешно оставил ее у отеля под тысячеголосое эхо резких, дребезжащих призывов, несущихся из динамиков на минаретах.

В номере она выглянула из окна, поддавшись на миг очарованию звуков тропического вечера. Внизу нескончаемым потоком с ревом неслись мотоциклы, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов; деловые люди выходили из залитых неоном зданий с развевающимися занавесками и молча ели из глиняных мисок в неверном свете керосиновых ламп у лотков уличных торговцев едой.

Небо южного полушария над ней казалось темным и чужим. Тусклые звезды складывались в созвездия с неразличимыми очертаниями. Это было небо ее прошлого. Высокое, гордое и вечное, как само время. И вот одна из дочерей бабочки, на данный момент последняя, вернулась домой.

Позади нее мигнула лампа. Геккон пробежал по стене и юркнул за крепление светильника. Следом скользнула еще одна тень. Никки вдруг показалось, что папка у ее ног завибрировала. Она подняла ее и прижала к себе. Ее содержимое излучало тепло. На облупившихся стенах напротив нее проступил силуэт печального лица. Высокие скулы растаяли, уступая место новым очертаниям.

Она глубоко вдохнула теплый воздух, закрыла глаза и мысленно дорисовала лицо. Предалась воспоминаниям о человеке, который отправил ее сюда. Приняла томление плоти и проклятие влюбленности. Затем склонила голову набок у окна и предоставила миру шуметь дальше.

На следующий день она проснулась в той же позе. Затекшая шея ныла, а улицы внизу уже вовсю бурлили и грохотали жизнью.

Было почти двенадцать часов.

Хасан Анас терпеливо ждал ее у входа добрых двадцать минут, пока она наспех поглощала рис с яичницей, а затем расплачивалась на стойке регистрации.

— Хорошо спали? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Во сколько ваш рейс? «КЛМ»?

— Нет, «Бритиш Эйрвейз». В 19:15. Рейс BA 034. А затем «КЛМ» из Куала-Лумпура. Рейс KL 880, в 06:00 по амстердамскому времени. — Никки оборвала себя. Сегодня машина была другой — явно не той, на которой возят будущих деловых партнеров. Наверное, личный автомобиль Хасана Анаса. Он убрал сумку с переднего сиденья и швырнул ее назад, где обивка давно знавала лучшие времена.

— Через Куала-Лумпур, значит, — проворчал Анас, перестав барабанить пальцами по рулю прямо перед тем, как молчание стало тягостным. — Бывали там раньше?

— Я вообще нигде не бывала до этой поездки. — Никки заставила себя улыбнуться. — Скажите, как продвигаются наши дела?

Он посмотрел на нее усталыми глазами, которые казались темными провалами на желто-коричневом лице. — Вон как, нигде не бывали. Что ж, теперь у нас есть остаток дня. Могу сказать вам, что Маде Кабибарта не отверг ваше предложение окончательно. Во всяком случае, он уполномочил меня задать вам ряд вопросов.

— Я сделаю все возможное, чтобы на них ответить.