Ее тихие всхлипывания донеслись из трубки. Он дал ей столько времени, сколько было нужно.

— Почему ты не разбудил меня сегодня утром? — пролепетала она.

— Я уехал уже в пять часов, Мари. У меня сейчас очень много дел.

— А вчера вечером?

— У тебя было темно. И было уже поздно.

В трубке снова воцарилась тишина. Молчание — защита от внезапной истерики.

— Разве госпожи Йонк нет с тобой, Мари?

— Да нет, здесь она, — ответила Мари севшим голосом.

— Попроси ее остаться, пока я не вернусь.

— Но она не останется.

— А ты просто попроси.

Ее дыхание стало более ровным. — Я так больше не могу.

— Перестань нести чепуху! Я постараюсь вернуться домой до наступления вечера, Мари.

— И никакой психотерапии… — Слова резали слух. — Оставьте меня наконец в покое, черт побери!

Послышалось несколько прерывистых вздохов. Но вскоре ее душевное состояние изменится — Петер это знал. На смену придет легкая, порхающая эйфория. Нужно лишь подождать, не произнося ни слова, и она снова соберется с силами.

Таков уж этот склероз.

Она спокойно дышала на другом конце провода — этой спасительной нити, которая вот уже почти десять лет служила ее единственной прочной связью с теми, кого она с легкой горечью называла «ближними».

Ее смех, когда он наконец раздался, был легким и хрустальным.

— Ну да. — Она попыталась сдержать веселье. — Я ведь прекрасно знаю, что психолог — это лучше, чем ничего. — Смех стал громче. — Я звоню, и он приходит! Маленький бонус от склероза. Никаких хлопот для того, кто умеет достаточно долго сидеть смирно.

— Успокойся, Мари, госпожа Йонк может почитать тебе вслух, тебе не нужно быть одной.

Она снова рассмеялась — фыркающий, насмешливый выпад в адрес драматического таланта ни в чем не повинной домработницы. Мари тен Хаген в этой жизни привыкла к более изысканным вещам.

Теперь, когда время шло своим безжалостным ходом, Петеру становилось все яснее: решение тяжелых проблем Мари, возможно, в конечном итоге придется искать в той серой зоне, которую практиковали некоторые милосердные врачи, но которая все еще не была общепринятой.

Петер отогнал эту мысль. Он и раньше так поступал.

— У нас уговор, Петер, помни об этом, — раздалось в трубке, словно она прочитала его мысли. Голос ее звучал настолько твердо, что Петер похолодел. — Когда придет время, ты обязан его выполнить.

По дороге домой с работы Петер не заметил грузовик, перестраивавшийся из ряда в ряд сразу за развязкой Роттеполдерплейн.

За мгновение до этого он находился далеко от реальности. Его мысли улетели далеко, и сразу нескольким машинам пришлось резко ударить по тормозам, пока его автомобиль несло поперек полосы прямо в дорожное ограждение. Он не слышал визга шин, как не услышал и того, как под оглушительный затяжной металлический скрежет деформировалась правая сторона его машины. Боковое зеркало улетело назад, а пассажирское сиденье вдавило внутрь, засыпав его битым стеклом. Когда увертюра к «Сельской чести» стихла в салоне, он выключил кассетный плеер и уставился в боковое окно. Люди, собравшиеся на проезжей части вокруг дымящегося автомобиля, казались потрясенными.

Петер приложил пальцы к запястью и проверил пульс. Тот почти не участился.

Пожалуй, именно это поразило его в аварии больше всего.

Когда полицейские формальности, включая довольно нелепый тест на алкоголь, были улажены, один дружелюбный и нервно тараторящий водитель подбросил его до Харлема и высадил на площади Хоймаркт.

Там он стоял, глядя на канал, по которому медленно тащилась тяжело нагруженная речная баржа. На корме на слишком длинных веревках качались двое ребятишек; напевая и что-то бормоча под нос, они ничего не замечали вокруг, погруженные в свой сказочный мир и не задумываясь о том, где находятся. Вскоре их пахнущий дегтем покачивающийся дом выйдет в Нордзе-канал.

Счастливые дети! Не ведающие забот о времени, которое приходит и уходит. В отличие от некоторых других.

Официантка в «Стадс Кафе» заметила его, как только он толкнул облупившиеся двери-вертушки. Она посмотрела на часы, словно проверяя, не остановились ли они.

И то верно: Петер пришел раньше обычного.

С его постоянного столика у самого окна на галерее второго этажа открывался вид на всю причудливую планировку старого ресторана, разраставшегося хаотично, как почки на дереве. Пристройка здесь, дополнительная комнатка там, старинная перегородка времен царя Гороха. Медные чайники, подвешенные крышки от супниц, старая детская коляска, картины в рамах, абажуры с бахромой, зеркала, колонны и судовые бра.

Продуманное эльдорадо стилевого хаоса.

В оживленные вечера это место служило завидным наблюдательным пунктом, но сейчас в зале не было никого, кроме него и гладко причесанной официантки.

Ему принесли кофе без единого слова, ибо время научило их обоих различать необходимость и вежливость.