— Шестьдесят секунд, если быть точным.

— А, ну, тогда ладно.

Она сняла перчатки и пальто. На ней был элегантный, строгий костюм и бледно-зелёная блузка. Пока она несла пальто к вешалке, Фрэнк снял лампу со стола, отодвинул стол, поставил проектор и включил его в розетку.

— Разве шестьдесят секунд — это не слишком мало? — спросила она.

— Нет, это обычная продолжительность. Некоторые даже короче. Тридцать секунд — вот такие бывают. Он поднял глаза от плёнки, которую как раз заправлял в камеру. — Тебе ведь не нужно спешить обратно, правда?

— Нет, нет, — ответила она. — Главное, чтобы я вернулась до ужина.

— А во сколько обычно у вас ужин?

— Обычно в половине восьмого. Но я должна вернуться до этого. Понимаешь, мой муж приходит домой в семь. А он любит сначала выпить. Так что я должна быть дома где-то в половине седьмого — в семь. Не то чтобы я должна была отчитываться за своё время или что-то в этом роде, ты понимаешь.

— Ну, даже если бы и пришлось, — сказал Фрэнк, — нет ничего плохого в том, что двое взрослых людей обедают вместе.

— Если бы я считала, что в этом есть что-то плохое, я бы не согласилась.

— На самом деле, мне кажется совершенно несправедливым, что мужчина и женщина не могут наслаждаться обществом друг друга только потому, что они, так сложилось, женаты на других людях — ты же не рассказала об этом своему мужу, правда? — спросил он.

— Нет. А ты рассказал своей жене?

— Нет, — ответил он. Я даже не говорил ей, что встретил тебя в поезде.

— Это действительно глупо, не так ли?

— Конечно, это так, — сказал он. — Но знаешь, дело в том, что большинство людей просто не поймут. Если бы я рассказал своей жене… или кому-нибудь ещё, если на то пошло… что я пригласил тебя на обед…

— А потом в мотель…

— Чтобы показать тебе фильм…

— Кто бы в это поверил?

— Вот так, — сказал он. — Позволь, я только задёрну шторы. Он задёрнул их на карнизе, погрузив комнату в полумрак, а затем включил проектор. Когда начался фильм, он отрегулировал проекционное расстояние и фокус, а затем выровнял изображение по центру полотенца. — Начинаем, — сказал он, как раз в тот момент, когда из динамика проектора раздался торжественный звук труб. Изображение появилось на полотенце. В фильме были двое десятилетних детей. Дети пели.

— Горячий попкорн с маслом, — пели они,

— Нам он нравится, вам он нравится.

— Горячий попкорн с маслом,

— От Пайка — это,

— Здорово!

Дети уже набрасывались на коробку с попкорном. Один из детей спросил: — Тебе нравится попкорн?

— Я обожаю попкорн, — ответил другой ребёнок.

— Я тоже.

Дети замолчали. На экране были крупные планы их рук, копающихся в коробке с попкорном, и другие крупные планы, на которых попкорн попадал им в рот. Камера отошла назад, чтобы показать их сияющие лица.

— Вкусно, да? — спросил первый ребёнок.

— Вкусно, — ответил второй ребенок.

— А что это?

— Попкорн. А что по-твоему?

— Да, но какой именно попкорн?

— Горячий попкорн с маслом.

— Я имею в виду название.

— Ой. Не знаю.

— Это то, что здесь на коробке?

— Да, наверное.

Камера спустилась вниз, на переднюю часть коробки с попкорном, и на ней были напечатаны слова — „Попкорн Пайка“.

— „От Пайка“! — воскликнул один из детей. — Вот как называется!

И все вместе они снова запели:

— Горячий попкорн с маслом,

— Нам он нравится, вам он нравится.

— Горячий попкорн с маслом,

— От Пайка — это,

— Здорово!

Экран потемнел. Фрэнк выключил проектор, а затем включил свет в комнате. Милли молчала в течение того, что показалось ей чрезмерно долгим временем. Затем она сказала: — Я не думала, что это будет в цвете.

— Да, сейчас мы снимаем всё в цвете, — ответил он. — Как, тебе понравилось?

— Не знаю, что и сказать, — ответила она. — Это ты написал и песню?

— Нет, только диалоги. Между детьми.

— А, — сказала Милли.

— Для меня это было очень легко и естественно, — сказал он. — У меня же трое собственных детей, знаешь ли.

— Да, ты мне об этом рассказывал. В поезде. Два мальчика и девочка.

— Нет, две девочки и один мальчик, — сказал он.

— Да. Сколько им лет?

— Мальчику девятнадцать. Девочкам пятнадцать и тринадцать.

— Они старше моих девочек, — сказала Милли. — Моим восемь и шесть лет.

Они молча посмотрели друг на друга. Тишина затянулась. И тут, ворвавшись в тишину, внезапно прозвенел телефон, заставив обоих вздрогнуть. Он двинулся к телефону, но тут же замер на месте. Телефон продолжал звонить. Наконец он подошёл к нему и осторожно снял трубку.