— Насколько мы знаем, нет. Если честно, тогда нам было совсем не до этого. Мы просто обсуждали это позже, ведь каждый год в день ее гибели кто-то анонимно присылает букет на ее могилу. Мы считаем, это трогательный жест. И если эти цветы от ее парня, значит, он горюет так же, как и мы. Но имя отправителя магазин раскрывать не имеет права — таковы правила. — Голова Тёгера опустилась, и Карл дал ему несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Вы говорите, она жила в Копенгагене. В день аварии она приезжала к вам или только направлялась сюда? — спросил он.

— На этот вопрос мы никогда не получим ответа. Авария случилась в понедельник поздно вечером. Она была нарядно одета. В безумно дорогой свитер, который моя жена купила ей в Париже, и легкую юбку, совсем не по сезону. Она разбилась меньше чем в километре от нашего дома, но в тот вечер мы ее не ждали.

— То есть вы не знаете, что она делала в этих краях?

— Мы подумали, что она была где-то в гостях и просто захотела приехать домой к родителям. Чтобы ее приласкали, выслушали. Мы были очень близки. Наверное, что-то случилось, раз она села за руль выпившей. Обычно она была такой благоразумной.

— Карл кивнул и сделал пометку. — Машина принадлежала ей?

— Старая машина моей жены. Мира сдала на права только в двадцать три года, долгое время она панически боялась водить. Но потом набралась смелости, сама скопила на уроки вождения, подрабатывая во время учебы. Мы сочли это настоящим достижением и решили сделать ей сюрприз — подарили этот маленький «Форд Ка» на день рождения. — Он поднял полные вины глаза. — Стоит ли говорить, сколько раз мы корили себя за этот подарок. Иногда мне кажется, что я сам ее убил. Подарил ей орудие смерти.

Карл закрыл блокнот, обдумывая его слова. Какая тяжелая ноша для отца.

— Вы так и не выяснили, где она была перед аварией?

Пастор покачал головой:

— Ей было двадцать четыре года, у нее был огромный круг общения, мы знали далеко не всех. На отпевании церковь была забита до отказа.

— Вы сами проводили службу?

Тёгер кивнул:

— Я дал ей жизнь, я крестил ее, проводил конфирмацию[62], поэтому хотел сам проводить ее к Богу. У Господа наверняка был свой замысел, просто мы его пока не знаем... Мне приходится так думать, иначе я просто не смогу дальше заниматься этой работой.

Он поднялся, вышел из комнаты и вернулся с фотографией в рамке. На снимке была изображена гнедая лошадь с призовой розеткой на уздечке, а рядом стояла девочка лет пятнадцати в жокейской куртке и с длинными русыми волосами.

— Мира, — тихо произнес он. — Такой я ее и помню.

— Красивая девушка, — сказал Карл. Он на секунду прижал ладонь к плечу священника и попрощался.

Через несколько минут он снова стоял на Страннвейен с блокнотом в руках, а все его нервные окончания буквально требовали никотина. Он лихорадочно похлопал себя по карманам и вспомнил, что его заначка припрятана дома в ящике с инструментами, к которому Мона — да и он сам — притрагивались только в самых крайних случаях.

Он посмотрел в блокнот и подчеркнул слова «тайный парень?». Если студентка наряжается в понедельник вечером, скорее всего, у нее свидание. Но почему этот человек так и не пришел на похороны? Не явиться в такой ситуации было как минимум некрасиво, а как максимум — подозрительно. Карл достал ручку и приписал рядом: «женат?».

Он перешел дорогу и взглянул на церковную башню. Было уже 19:10, через двадцать минут он должен сидеть на сцене «Луизианы», поэтому он трусцой побежал по тротуару в сторону музея.

Навстречу ему шел мужчина в черной шапке, наушниках, глубоко засунув руки в куртку. Он что-то напевал под нос. Похоже, этот прохожий не планировал слушать рассуждения Карла о тонкостях драматургии и создании реалистичных персонажей. Винить его за это было трудно: Карла и самого мутило от одной мысли об этом творческом вечере.

Он кивнул прохожему и заметил пиарщицу Анни, которая нетерпеливо топталась у входа в музей.

Потеря времени. Иначе этот вечер было не назвать.

Глава 42

Якоб

Каждый раз, приходя сюда, он слушал фортепианную музыку Шопена. Сегодня вечером это был Ноктюрн № 20 до-диез минор в исполнении Менахема Пресслера[63], признанного мастера. Меланхолия ноктюрна успокаивала, пока он шел между могилами, заглушая ярость, терзавшую его после встречи с Эккертом.

Что этот ублюдок себе возомнил? Пытается отделаться двумя миллионами? Двух миллионов, черт возьми, слишком мало. Якобу было сорок четыре года, даже самая пессимистичная статистика отводила ему еще как минимум тридцать лет жизни, так что пять миллионов крон были абсолютным минимумом. Поскольку он собирался залечь на дно, он не мог вложить эти деньги в акции или недвижимость, не мог даже положить их в банк. Часть суммы неизбежно сожрет инфляция, и даже если он планировал перебиваться какими-то случайными неофициальными заработками, ему пригодится каждая крона.

Якоб глубоко, до самой диафрагмы, вдохнул прохладный октябрьский воздух, поднял лицо к ночному небу и напел пару особенно красивых тактов. Это помогло. Музыка всегда помогала.