— Роза говорит, что бухгалтерия пекарни выглядит очень странно. «ТаТо» закупала муку, шоколад и подарочные наборы в объемах, достаточных для целой деревни. А мать молодой уборщицы рассказала, что Марье Баккер выдавала девочке зарплату наличными каждые две недели.

— Наличными? То есть в конверте?

— Похоже на то. Когда Терье пообещал матери, что у ее дочери не будет проблем с налоговой, та добавила: дочка не раз слышала, как взрослые сотрудники обсуждали, что тоже получают деньги прямо из кассы или из пластикового контейнера в подсобке.

— Хм... Значит, «ТаТо» закупала тонны сырья, которого никто в глаза не видел, а персоналу платили наличными. Пахнет организованной преступностью... Как это называется? Blanchiment (фр)...?

— Hvidvask (отмывание денег), — Ассад открыл калитку палисадника. — Но нам двоим лучше сосредоточиться на вдовце.

— А мне кажется, первое звучит куда интереснее, — пробормотала у него за спиной Хелена.

Ассад предпочел пропустить ее замечание мимо ушей и постучал в дверь. Кто-то определенно был дома: изнутри доносились звуки фортепианной музыки.

— Шопен, — негромко произнесла Хелена, встав рядом с ним.

— Что?

— Музыка. Это одно из самых известных произведений Шопена, Ноктюрн № 20[58]. Ты разве не знаешь историю Натальи Карп?

Ассад снова постучал в дверь и покачал головой:

— Нет. Но звучит эта музыка очень грустно.

— Наталья Карп была еврейской пианисткой, которую в 1943 году отправили в концлагерь Плашов[59]. Комендант лагеря праздновал день рождения и велел ей сыграть для него. Она выбрала Ноктюрн № 20, и когда он услышал ее игру, то воскликнул: Sie soll leben! (Она должна жить!). Так она спаслась, в то время как десять тысяч других заключенных были казнены.[60]

Ассад повернул голову и посмотрел на напарницу.

— Она выжила просто потому, что комендант любил музыку, — сказала Хелена. Ее глаза блестели от слез. — Я часто об этом думаю. Даже у самых страшных чудовищ есть слабое место. Нужно только суметь его нащупать.

В ту же секунду дверь открылась. На пороге стоял небритый, пугающе худой мужчина и недружелюбно разглядывал их. На его майке под мышками расплылись желтые пятна пота, грязь въелась прямо в пояс туго затянутых спортивных штанов, а всё тело было перекошено влево, как дерево под порывами ураганного ветра. Только трехопорная трость в левой руке удерживала его от падения набок. В правой руке он сжимал засаленный пульт, на который ему пришлось нажать несколько раз, прежде чем фортепиано умолкло.

— Чего надо? — буркнул он, обнажив при этом щербатый рот.

— Вы Макс Пиль Клаусен? — спросил Ассад.

— Я со всяким сбродом не разговариваю, — мужчина перевел прищуренный взгляд на Хелену, уставившись на ее темные брови. — Ты ведь не афганка, а?

— Мое генеалогическое древо тебя волновать не должно, а вот это — вполне... — Хелена сунула ему под нос свое полицейское удостоверение, едва не коснувшись красной сетки сосудов на его переносице. — Мы пришли поговорить о Марианн.

— О Марианн? — плечи мужчины безвольно опустились.

— Мы можем войти, или вы предпочитаете, чтобы нас слушал весь Баллеруп? — Хелена кивнула на забор соседнего участка.

Мужчина нехотя попятился назад, давая им пройти, но сделать это оказалось непросто. Дом был крошечным, из прихожей просматривалась вся гостиная и сад за ней, но абсолютно все поверхности — от тумбочки у входа до дивана и обеденного стола — были завалены хламом в таких масштабах, какие Ассад видел разве что в американских телепередачах о патологическом накопительстве. Газеты, рекламные буклеты, картонные коробки, пустые упаковки и горы одежды. Единственным относительно чистым местом был застеленный матрас у стены в гостиной и стереосистема на подоконнике.

Под всеми этими завалами обстановка была вполне приличной. Стены когда-то были белыми, пока не пожелтели от сигаретного дыма и отсутствия проветривания, а в гостиной и кухне стояла недешевая мебель. Когда-то это был уютный дом, который теперь утопал в полнейшем запустении, наглядно свидетельствуя о том, что его хозяин потерял гораздо больше, чем просто жену.

— Почему вы пришли только сейчас? Я годами пытался заставить полицию возобновить дело Марианн! — нижняя губа Макса Клаусена задрожала. — Прессе плевать. Когда я в последний раз звонил в «Госсип», репортер обозвал меня Безумным Максом. Вы-то что скажете?

Ассад заметил, что, когда мужчина волновался, его голос срывался на тонкий, визгливый фальцет.

— Мы расследуем убийство Оле Хорстена, председателя правления клиники «Харис», — сказала Хелена.

Макс ошеломленно уставился на нее:

— Хорстен покончил с собой! И честно говоря... — его голос снова сорвался на фальцет, — на его месте я бы сделал то же самое. Его совесть, верно, была чернее самой глубокой преисподней