«Сегодня я отобедал довольно рано. Если прикинуть по времени, „Ползучий голод“ вот-вот должен зайтись в своих голодных подвываниях…» — глубокомысленно констатировал Клейн. Стянув с левой кисти перчатку из человеческой кожи, он небрежно швырнул её на свободное пространство перед кучей оккультного хлама.

Вслед за этим он подхватил инкрустированную серебристым металлом угольно-черную трость и швырнул туда же. Затем, зачерпнув толику мощи таинственного измерения над серой мглой, юноша воздвиг непроницаемый, наглухо отсекающий звуки и видения барьер, оставив «Ползучий голод» и «Слово Моря» наедине.

Покончив с этим воспитательным маневром, Клейн отряхнул ладони. Силой мысли соткав из пустоты пергамент и перо, он вывел фразу для грядущего прорицания:

«Сегодняшняя разведка внешнего периметра города Кальдерон таит в себе угрозу».

Отложив пузатую темно-красную ручку, сыщик выудил из левого рукава маятник. Зажав цепочку в руке, он опустил кристалл к самому пергаменту, оставив до бумаги считанные миллиметры.

Беззвучно, ровно семь раз прочеканив заклинание, он распахнул веки. Цитриновый кулон неподвижно застыл над листом, даже не шелохнувшись.

Вердикт был очевиден: гадание потерпело фиаско.

«Истинная изнанка Кальдерона — тайна за семью печатями для всего духовного мира, так что для прорицания банально не хватает исходных данных… К тому же, в седую древность эти чертоги служили божественным царством древнего бога. Там наверняка уцелели искаженные, мутировавшие ритуалы воскрешения, которые наглухо сбивают любые гадания…» — Клейн упрятал маятник, погрузившись в тяжелые раздумья. — «Остается лишь уповать на слова „Красного Света“: внешний периметр Кальдерона не таит фатальных рисков… Да и марионетки у меня в рукаве имеются. Пущу их в авангарде, прощупаю, отсекает ли этот проклятый город связь с серой мглой. Если барьер непроницаем — дам по тормозам и отступлю. А если связь устоит — сунусь туда сам».

Молниеносно утвердив план и отбросив сомнения, Клейн небрежным взмахом руки развеял воздвигнутый ранее барьер.

Взору предстала донельзя комичная картина: «Ползучий голод» сиротливо жался на самом краю кучи хлама. Опираясь на три пальца, словно на дрожащие ноги, перчатка отчаянно цеплялась большим и мизинцем за «Дневник путешествий Гросселя», всем своим видом демонстрируя крайнее истощение и готовность вот-вот рухнуть без сил.

Прямо в центре её ладони разверзлась жуткая, зубастая пасть. Обнажив два ряда призрачных, мертвенно-белых клыков, артефакт тяжело, загнанно дышал.

А на противоположном конце бывшей изоляции покоилась инкрустированная серебристым металлом угольно-черная трость. Деревяшка то и дело нервно подергивалась, а из её навершия с тихим бульканьем непрерывно лопались полупрозрачные, отливающие лазурью пузыри.

— Вот и славно. Теперь тишина и покой… — с искренним удовлетворением пробормотал Клейн, созерцая этот воспитательный триумф.

Не успели эти слова растаять в воздухе, как «Слово Моря» внезапно вскинулось стоймя. Словно подхваченная невидимой рукой, трость скачками, задорно подпрыгивая, устремилась к Клейну. Виртуозно обогнув почетное кресло Шута, она трусливо юркнула по другую сторону. «Ползучий голод», неуклюже перебирая всеми пятью пальцами-«ногами», бросился вдогонку, но, одолев лишь половину пути, с глухим стуком бессильно повалился на стол.

Клейн в абсолютном безмолвии взирал на этот цирк, после чего издал тяжелый, сокрушенный вздох:

— Поглотив мистера А, ты, «Ползучий голод», вроде как обзавелся искрой жизни. Но твой интеллект пробивает дно! У тебя же в арсенале томится душа «Благословенного ветром», способная на короткие перелеты, а ты, словно слепой котенок, перебираешь пальцами в попытках угнаться за деревяшкой…

Обронив это, он повернул голову к затаившемуся подле него «Слову Моря»:

— А ты у нас, на минуточку, пятая Последовательность Пути «Моряка»! И это предел твоих паранормальных фокусов — скакать на одной ножке?

— Воистину, эти ваши примитивные зачатки жизни едва дотягивают до уровня младенца. Да что там, один знакомый нерожденный плод даст вам сто очков форы в сообразительности!

Отвесив обоим артефактам по заслуженной словесной оплеухе, сыщик вновь вздохнул и с едкой самоиронией произнес:

— Впрочем, я же не монстр какой-нибудь…

Фраза еще не сорвалась с губ до конца, как копошащиеся перчатка и трость вмиг окаменели, не смея издать ни единого звука.

Клейн аж поперхнулся, проглотив заготовленные слова. Ему ничего не оставалось, кроме как протянуть руку, перехватить «Слово Моря» и приступить к благодушной, предельно искренней воспитательной беседе.