Оказавшись в комнате для привилегированных гостей — благоразумно рассудив, что тащить собаку на подобное официозное мероприятие было бы вопиющим моветоном — Одри обменялась дежурными любезностями с давно знакомыми отпрысками знати, наследниками магнатов и родней церковных иерархов. По старой, въевшейся привычке выбрав местечко с идеальным обзором всей залы, она опустилась в кресло, приготовившись к торжественному запуску фонда и первому заседанию попечителей.

Обведя собравшихся цепким взором, девушка повернулась к прикрепленной к ней сотруднице и поинтересовалась:

— Ловиза, признаться честно, мне впервые доводится нырять в саму пучину благотворительности. Не просветите ли, в чем именно будут заключаться наши обязанности?

Даме по имени Ловиза еще не перевалило за тридцать. Она тоже могла похвастаться золотистой шевелюрой, вот только ее кожа, щедро усыпанная веснушками и пигментными пятнами, выдавала изрядную обветренность. Впрочем, этот изъян с лихвой перекрывался невероятно теплой, лучезарной улыбкой, мгновенно располагающей к себе.

Услышав вопрос юной аристократки, Ловиза охотно пустилась в разъяснения:

— Наш черновой план таков: пока мы не станем пороть горячку с расширением, сосредоточив все силы исключительно на Баклунде. Мы намерены плотно взяться за публичные начальные, воскресные и вечерние школы. Будем раструбливать о фонде на каждом углу, донося благую весть до всех учеников, дабы каждый нуждающийся смог подать нам прошение.

— Едва бумаги лягут нам на стол, мы тотчас же отрядим людей для самой дотошной проверки. И речь не только о банальной сверке казенных справок в муниципалитете — нам предстоит лично выезжать в трущобы, чтобы воочию удостовериться в бедственном положении соискателей.

— И уж если проверка пройдена, фонд незамедлительно выделит стипендию, даровав спасительный шанс тем беднякам, что отчаянно жаждут вырваться со дна с помощью знаний…

Не успела Ловиза договорить, как в их беседу деликатно вклинился глубокий, поистине магнетический мужской баритон:

— Осмелюсь предложить пару идей.

— Во-первых, нам кровь из носу необходимо разослать агитаторов по воскресным, вечерним и начальным школам прямо сегодня. Июнь — горячая экзаменационная пора, переломный момент для поступления в заведения рангом повыше. Будем медлить — и целая прорва толковых, но нищих ребят банально опустит руки, не найдя ни пенни на взносы. А когда до них долетят слухи о нашем фонде, поезд уже уйдет. Потерять целый год для них — непозволительная роскошь, и этот спасительный шанс перекроить судьбу растает как дым.

— Спору нет, наша миссия может показаться сугубо рутинной, однако она вершит судьбы сотен и тысяч детей. А посему медлить нельзя. Каждая секунда промедления сродни преступлению.

Голос принадлежал не кому иному, как Дуэйну Дантесу. Юноша, только-только поднявшийся в комнату отдыха, изложил свои соображения с предельной серьезностью, пускай и сохраняя на лице располагающую, теплую мягкость.

«И впрямь, июнь — время экзаменов. Неважно, метят ли они в грамматические школы, чтобы пробить дорогу в университет, или же штурмуют технические училища ради ремесла — это самый критический этап. Упустишь вступительные сейчас — придется куковать до следующего лета… Матерь божья, а у меня это совершенно вылетело из головы. Похоже, леди Ловиза вкупе с остальными организаторами тоже напрочь упустили этот нюанс… Надо же, мистер Дуэйн Дантес умудрился подметить такую тонкость. Он печется о тех самых детях, чьи мечты прямо сейчас трещат по швам и готовы рухнуть в бездну… Неужто за его суровым фасадом кроется столь трепетное, милосердное сердце?» Одри внезапно поймала себя на мысли, что ее представления о Дуэйне Дантесе — и, как следствие, о Германе Воробье — претерпели радикальный сдвиг.

Это было кристально ясное откровение, только что снизошедшее на истинного «Зрителя».

«Безжалостный, ледяной палач и отбитый на всю голову авантюрист на поверку оказался обладателем нежной души? Какая досада, что во всех тех агентурных сводках о Германе Воробье, что долетали до моих ушей, живописуется лишь его первобытное безумие. Ни единой зацепки, подтверждающей эту догадку…» — изящно моргнув, Одри обратилась во внимание, вслушиваясь в дальнейшую тираду Дуэйна Дантеса.