— Это мне больше не нужно. — Она помолчала. — Мой муж Томас был кровельщиком и хорошим жестянщиком. Пять лет назад ему предложили работу в Берлине. Я уговорила его согласиться и уехать из Чехии, — внезапно заговорила она. — Через несколько недель я приехала следом с Даной и Натали. Год всё шло хорошо. Я работала в доме престарелых, он — в той фирме, а по выходным ещё и подхалтуривал у знакомых: нам хотелось как можно скорее купить собственную квартиру. Потом он заболел, поднялась высокая температура. В то воскресенье шёл дождь, и я запретила ему ехать на стройку. Но Томас… — Она беспомощно развела руками. — Он сорвался с лесов с пяти метров и умер на месте. Поднимать двоих детей одной нелегко.

— Знаю.

— Ах да, верно. — Она хлопнула себя ладонью по лбу и грустно улыбнулась.

В такие минуты она была хороша собой.

— Рассказывайте дальше.

— Я винила себя в его смерти. В конце концов, это была моя идея — ехать в Германию. Я ушла в горе с головой. Воля к жизни просто… — Она беспомощно повела рукой. — …исчезла. Работать в доме престарелых я уже не могла. После смерти Томаса я познакомилась с Тимо. Он расследовал тот несчастный случай — служил в уголовной полиции. Был добр ко мне, поддерживал, заботился. Через год Тимо впервые снова заставил меня смеяться. Он непременно хотел жениться. Я колебалась, но согласилась — ради девочек…

Имя «Тимо» звучало по-домашнему и безобидно, но, глядя в лицо Микаэле, Пуласки понимал: этот Тимо непредсказуем и опасен.

— Вскоре он остался без работы. Он и раньше распускал руки, но тогда я об этом ещё не знала.

За пару срывов из полиции не выгоняют.

— И делишки за ним водились?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Делишки… ну, вы понимаете. — Он сделал жест, будто что-то прячет в карман.

— Не знаю.

Пуласки видел: она лжёт. Притворяться убедительно Микаэла не умела — для этого ей не хватало ни злости, ни хитрости.

— А девочек он тоже бил?

Она кивнула.

— Поэтому они и сбежали из дома.

Долго и вежливо ходить вокруг да около не имело смысла, и он спросил напрямик:

— Почему вы год назад отпустили дочерей в Лейпциг одних?

Она вздохнула.

— Я хотела поехать с ними, но знала: Тимо нас будет искать — и найдёт. Я подумала, так для Даны и Натали будет лучше. Звонила им каждую неделю. Натали говорила, что у Даны всё в порядке, что устроилась учиться по специальности. Ещё уверяла, будто сама готовится к аттестату и они живут в общежитии у друзей. Матери в такое хочется верить… дура я была. — По её щеке скатилась слеза. — Сплошная ложь.

— Не сплошная, — поправил Пуласки. — Насчёт ученичества — правда. Насколько хорошо Дана говорит по-немецки?

— Я учила немецкий ещё в школе, давно, конечно. Но как мы перебрались в Берлин, быстро всё подтянула и с девочками говорила только по-немецки.

— Значит, она где-нибудь нашла, где затаиться.

Голос Микаэлы зазвенел:

— А может, она тоже села на эту дрянь и уже мертва.

Пуласки накрыл её руку своей. Холодная.

— У меня есть зацепка, которой пока нет у моих коллег. Я знаю имя того, кто снабжал Натали наркотиками. Его зовут Арман. Возможно, ему известно, где Дана. Она наверняка ещё жива.

— Я должна найти этого Армана.

— Нет. — Он отпустил её руку. — Он наверняка торгует там, откуда мы только что приехали, — в армяно-иранском квартале. И ноги вашей там быть не должно.

— А кто тогда?

— Обещаю: этим займутся коллеги из управления уголовной полиции земли.

Взгляд её сделался скептическим — и не зря.Александра и Арман были единственными зацепками, и Пуласки знал, что отдел убийств возьмётся за них… вот только не знал когда. Сейчас главное — не дать Микаэле ввязаться в расследование, прежде чем она преступит закон.

Он достал из висящего на спинке стула пиджака мобильный.

— Сделаем так: вы снимаете номер на ночь, а я пока созвонюсь с коллегами в комиссариате. Договорились?

Она кивнула, но без особой уверенности.

— Что вы им расскажете?

— То, что выяснил. Ну как, по рукам? Хорошо, ресепшн вон там. — Он поднялся. — Я скоро.

Пуласки направился в туалет.Микаэле вовсе не обязательно слышать, о чём он будет говорить. Он толкнул дверь — свет вспыхнул сам. Пахло чистящим средством и мылом.

На всякий случай он заглянул в каждую кабинку, убедился, что один, потом сел на крышку унитаза и заперся. До полуночи оставалось несколько минут.

Нужно известить Хорста Фукса и направить коллег из управления к старому дому на Цоллергассе. Александра — важная свидетельница, и не исключено, что её скоро не станет. Кроме того, надо допросить Армана. Но эти разговоры могут подождать до утренней смены.

Пуласки набрал не свой кабинет, а номер берлинского управления. На втором гудке трубку сняли. Его соединили с офицером, дежурившим в ночь.

— Старший комиссар Вальтер Пуласки, оперативно-дежурная служба Лейпцига. — Он продиктовал свой служебный номер.

— Пуласки? — У собеседника был мягкий саксонский говорок. — Вы случайно не работали раньше в Дрезденском управлении уголовной полиции?

— Работал. Чёртова уйма лет назад.

— Имя ваше припоминаю. У вас вроде что-то с лёгкими было?

— Астма.

— Полегчало?

— Бросил курить.