Краем глаза Кенни заметил движение и поднял голову: по силовому кабелю один за другим шли две упитанные крысы, вытянув длинные хвосты прямо за собой — для равновесия. Грызуны остановились, заглянули вниз, а потом помчались дальше ещё быстрее, будто инстинктивно понимая: опаснее всего просто находиться рядом с этим мужчиной и этой женщиной.

Подумав, не знак ли это, и удивившись, что вообще способен на такую мысль, Кенни уронил айфон в ливнёвку. Тот с металлическим стуком ударился о бетонный лоток внизу.

— Это не может быть правдой, — сказала Ли Энн.

Она подняла голову к небу — словно высматривала тот самый «747», который всего несколько минут назад Кенни не верил, что кто-то способен обрушить им на головы.

— Купим одноразовые телефоны, — сказал Кенни. — Если он не знает номера, которыми мы пользуемся, он не сможет нас отслеживать.

Она встретила его взгляд.

— Ты говоришь так, будто мы в бегах.

— Потому что мы и есть в бегах. Хотя бы на ближайшие дни — на пару дней, пока не выследим этого сукиного сына до источника и не разберёмся с ним.

Она была умной и быстрой.

— Но если мы будем платить картами, он всё равно узнает, какие телефоны мы купили. Чтобы быть в бегах, даже пару дней, нужно много налички.

— Та полугаллоновая упаковка в сумке — не мороженое. Она набита рулонами стодолларовых купюр. Девяносто тысяч баксов.

Её голубой взгляд прошёлся по нему с лазерной пристальностью.

— Ты сказал, что ты хакер-белошляпник.

— Так и есть. Но даже хорошим парням надо готовиться к дерьмовому шторму. Я знал одного лузера, который не готовился, и какие-то ребята из MS-13 располовинили ему голову бензопилой.

От этого заявления она на мгновение замолчала, потом сказала:

— Я никогда не знала парня, который знал парня, которому располовинили голову бензопилой.

— Добавляет гламура моему резюме.

— Ни капли.

Она достала айфон из кармана куртки, повертела в руке.

— Может, мне лучше пойти своей дорогой. Есть шанс, что этот урод успокоится, если останешься только ты. В конце концов, это ты взялся за работу в Монтане — и это его взбесило.

— Он сжёг твой дом.

— Как будто я могла забыть.

— Суть в том, что ты не меньшая цель, чем я.

— Только потому, что мы с тобой один раз были кожа к коже?

— Кто знает почему? Если бы мы могли его понять, мы были бы такими же психами, как он.

Кенни помедлил, потом сказал:

— И вообще, да, это было всего один раз — ты и я, — но это кое-что значило.

Она посмотрела на него так, будто говорила без слов: «Даже не пробуй меня разводить».

— Значило? Что именно это значило?

Её глаза были окнами в тайну, которую он вдруг почувствовал необходимость разгадать.

— Не знаю, — сказал он, и впервые в жизни сам был озадачен своими чувствами.

— То есть это было… что?… просто слова?

— Нет. Это правда кое-что значило. Даже когда мы… когда мы этим занимались, это было иначе — сам секс. Тебе так не кажется?

— Иначе?

— Иначе, лучше, — настаивал он. — И всё после этого пошло не так, как я ожидал.

— А чего ты ожидал?

— Меньшего, чем вышло. После секса всегда становится меньше — а в этот раз не стало.

— Это что такое: я наконец-то нахожу претендента на Ромео, а он для роли слишком косноязычен?

— Я не косноязычен. Обычно. Я просто… в замешательстве.

Она снова посмотрела на провода над головой. Там, где недавно были крысы, теперь сидели на кабеле и щебетали полдюжины певчих птичек.

— Может, это просто опасность, — сказала она. — То, как она приправляет всё вокруг.

— Нет, не только. Не совсем. Не в основном. Тут есть ещё что-то — только я не понимаю, что именно.

Она опустила взгляд с птиц на Кенни.

— Это «ещё что-то», которое ты не понимаешь, что оно такое. Так когда же ты поймёшь?

— Может, никогда — если ты сейчас пойдёшь своей дорогой. И я бы понял, если бы ты так сделала. Я бы полностью понял.

Она смотрела на него достаточно долго, чтобы в переулок успел рухнуть «747», если бы он действительно куда-то сюда летел. Потом сказала:

— Этот безумный ублюдок сжёг мой дом, — и уронила айфон в ливнёвку.

Кенни улыбнулся. Ему было хорошо. Учитывая, в какой они беде, ему было удивительно хорошо — почти великолепно. Ему ещё нужно было время, чтобы понять почему, но какая-то догадка уже начинала оформляться.

 

42

Пока Офелия Пул и юный Колсон Филдинг теряют надежду в церкви — оба уже почти готовы к смерти и к чёрным водам завещательного некрополя, — Эшер Оптайм сидит за дощатым столом и выводит своим безупречным курсивом строки в тетради — первом из трёх намеченных томов его манифеста, который должен изменить мир. Несколько часов он живёт в потоке собственной блестящей прозы: слова сами льются из-под его пера, потому что он пишет чистую правду. Большинство философов — неисправимые лгуны: из своих нечестных слов они строят затейливые плотины, но истина — могучая река, её напора не удержать.