В бесчисленных книгах и фильмах человечество уже как минимум сто пятьдесят лет ждало инопланетян: одних — прозрачных в намерениях, других — непроницаемых; одних — доброжелательных, других — зловещих; одних — столь разумных и мудрых, что почти божественных; других — всего лишь низкоинтеллектуальных хищников, более свирепых и лучше бронированных, чем всё, что породила Земля, дрейфующих в межзвёздном пространстве в виде неуничтожимых семян или яиц, пока они не осядут в месте, где смогут расцвести. Если тысячи лет эта земля была домом для умеющего читать мысли пришельца, потрясённого способностью человечества к злу, и если затем он подпал под чары геноцидального Эшера Оптайма, скатившись к глубокой психотической ненависти к людям, то на кону могла быть не только жизнь Уайатта и Джоанны, но и судьба всего человечества.

Сейчас Уайатт Райдер чувствовал себя таким же беспомощным, как в двенадцать лет — когда он наконец до конца понял, кто его родители и как они обольщают, обманывают и нередко запугивают своих жертв: в основном стариков, пенсионеров, у которых отнимали всё, что было, а в нескольких случаях — и саму жизнь. Он тогда столкнул мать и отца лбами, потребовал, чтобы они остановились. Им ведь не нужны были деньги. Они украли больше, чем могли когда-либо потратить. Но они не останавливались, потому что делали это не только ради денег; они делали это ради кайфа, который это давало, ради ощущения, что они умнее тех, кого разоряют и унижают, ради восторга, когда приходилось организовать несчастный случай для одного из своих голубей, который ставил их перед выбором: либо возмещение, либо заявление в полицию. Когда юный Уайатт сказал, что подаст на них — как наивно, как ужасно по-детски это звучало теперь в памяти: «Мне придётся на вас настучать», — его отец, Чарли, здоровенный мужик, схватил сына за руку, протащил через дом и швырнул вниз по лестнице в подвал. Он влетел следом за Уайаттом, громыхая: «Своих не сдаёшь, а сдашь — вот что получишь, вот что ты заслужил, тупой засранец». Нотация и побои продолжались довольно долго. Всё это время мать Уайатта, Ингрид, сидела на ступеньках с бокалом белого вина в руке — будто смотрела драму по телевизору. После этого более двух недель, пока сходили синяки, пока заживали рассечённая губа и бесчисленные ссадины, Уайатта держали взаперти в подвале: спал он на надувном матрасе, а мылся как мог — у хозяйственной раковины для стирки. Мать приносила ему завтрак, обед и ужин — в первые дни только мягкую пищу, — и вместе с едой он получал холодные, торжественные наставления о своём месте в семье, которое она называла «операцией». Мы тебя никогда не хотели, Уайатт. Для таких, как мы, ребёнок — это гиря на ноге. Или может ею стать. Мы собирались сделать аборт, выскрести тебя из меня и дальше жить как жили. Но потом подумали: а вдруг ребёнок добавит нам авторитета у мишеней. Понимаешь? Кто бы заподозрил, что славная молодая парочка с миленьким карапузом — из тех, кто обчищает людей до нитки? А если бы не сработало — всегда можно было бы устроить семейную трагедию. Но, чёрт возьми, как же сработало! Ты был милый — прям как рождественская открытка, и эти старпёры, у которых никогда не было своих детей, никогда не было внуков, они тебя обожали. Мы вытягиваем из них всё до последнего, а они покупают тебе игрушки, сидят с тобой бесплатно. Ты был тем внуком, которого у них никогда не было, и тебе даже объяснять не надо было, как разыгрывать этих дураков. Ты прирождённый. Но ты растёшь, пацан. Год за годом ты всё меньше нужен операции. Ты мог бы снова стать ценным, если бы покалечился в аварии — может, ослеп. Слепой мальчик обеспечил бы нам до хрена сочувствия от мишеней. Понял меня? Если хочешь так — мы можем. А если нет, будет вот так. Ты будешь хорошим маминым мальчиком до восемнадцати. Потом мы дадим тебе, может, десять тысяч баксов — и ты пойдёшь своей дорогой, куда тебе вздумается, придумаешь себе свою аферу. Ты думаешь, ты паинька, но ты ничем от нас не отличаешься. Ты, сука, прирождённый, пацан. К восемнадцати ты это поймёшь. Чёрт, да ты и сейчас это знаешь. А если вдруг засомневаешься, папаша всегда сможет выбить из тебя эти сомнения. Ему это не в лом. Он будет рад сделать всё, что нужно, чтобы вправить тебе мозги — и держать тебя с мозгами. Следующие шесть лет Уайатт чувствовал себя беспомощным, хотя и цеплялся за убеждение, что однажды у него будет достаточно уверенности, опыта и доказательств, чтобы упечь их за решётку — тем самым искупив вину за то, что сперва помогал им неосознанно, а потом — скрепя сердце. Он не чувствовал себя беспомощным с того дня, когда присяжные вынесли вердикт. До сегодняшней ночи. Нечто, говорившее с Джоанной через Джимми Альвареса, нечто, предупредившее Уайатта в лодочном сарае и теперь отрезавшее их от мира, — чем бы оно ни было, оно являлось воплощением абсолютного контролирующего, садистского родителя.

Убедившись, что двери и окна заперты, Джоанна настояла, чтобы они обыскали дом в поисках пистолетов, дробовиков, винтовок. Лиам О’Хара был человеком деталей, человеком «учти все риски», так что, возможно, он припрятал оружие в некоторых комнатах, понимая, что ближайший пункт шерифа — в нескольких милях. К её разочарованию и ужасу, огнестрела они не нашли.