Майкл поднимается и бросает пистолет в водоотводный канал; его тут же скрывает бурлящий поток грязной воды. Он хватает мертвеца за лодыжки и стаскивает с асфальта на обочину, а затем перекатывает в ту же канаву. Хотя течение быстрое и сток достаточно глубок, чтобы накрыть Масуда, тело не уносит. Поднятая запертым внутри воздухом, часть чёрного плаща вздувается над бешено мчащейся мутной поверхностью — дрожит, выглядит странно, словно мстительный дух рвётся вырваться из тела, в котором уже не может наслаждаться жизнью.

Сильно потрясённый тем, что сделал, Майкл смотрит на изломанные силуэты яблонь — они стоят, как тёмное, шифрованное свидетельство истории человечества. Он вспоминает слова Нины: эта долина ближе к Эдему, чем любое место, где она бывала; это было тогда, когда сад ещё плодоносил. Знание меняет и возвышает, но это не всегда сладкий плод. Говорят, из первого Эдема невинные вышли нагими во внешнюю тьму — с горьким знанием утраченного бессмертия и мрачным пониманием новой жизни, отмеренной скудными годами, которые ускоряют шаг к могиле; хуже того — вскоре они узнали, что, будучи обречены на смерть, они могут и подвергать ей других — по одной лишь прихоти, и для некоторых это стало удовольствием. Майкл удовольствия в этом не испытывает и надеется, что ему не придётся убивать ещё кого-нибудь. Но его долг перед Ниной и Джоном потребует сделать то, что должно быть сделано. Убийство и лишение жизни — разные вещи, и убивать злых людей, чтобы не дать им убить других, — не злое дело. И всё же он предпочёл бы не быть обременённым такими воспоминаниями, как звук рвущейся плоти и треск ломающихся лицевых костей под ударами рукояти пистолета.

Он возвращается к Bentley, забирает AR-15 и закрывает водительскую дверь. Он спешит на юг, высматривая въезд в сад — там, где можно перебраться через затопленную водоотводную канаву.

Потревоженный воспоминаниями

Один край размокшей стодолларовой купюры плавает на рябящей поверхности разлива в упаковочном цехе, а другой прилип к бетонному порогу, через который мутная вода то набегает, то откатывается. Мудрые, печальные глаза Бенджамина Франклина глядят в свет фонаря, которым Джейсон подсвечивает эту улику — больше, чем намёк, но меньше, чем доказательство того, что Нина и мальчишка могли укрыться здесь. Купюра не грязная и не наполовину сгнившая, а чистая и целая, словно её уронили всего несколько минут назад.

Промокший, продрогший и перепачканный грязью, лишённый удобства внедорожника и возможности пользоваться телефоном, осмеянный «Macarena», обведённый вокруг пальца и униженный женщиной, которая словно обладает силой настоящей ведьмы, Алим настроен убивать. Его ярость так велика, что он не смеет её показать. Человек его положения не может позволить своей братве увидеть, что им правят эмоции. Всегда и во всём он должен выглядеть железно владеющим собой, бесстрастным и непреклонным в погоне за целью. Слишком эмоционального мужчину — даже если эмоция выражается бешеной злостью и жестокой, изощрённой расправой — считают слабаком, а такого подчинённые без передышки будут обкладывать заговорами. Когда он найдёт Нину, он убьёт её быстро — чтобы удовольствие от того, как её рвёт боль, не стало слишком сильным, чтобы удержать его внутри. Чтобы компенсировать отказ от пытки, он уничтожит её дух. Он ввергнет её в отчаяние, выстрелив Джону дважды в лицо у неё на глазах, а потом разнеся ей голову, — так он убьёт её дважды, — и сделает это с видимой безразличностью.

Озадаченный молчанием Алима и тем, что тот всё не отрывает взгляда от стодолларовой купюры, Джейсон говорит:

— Ты со мной вообще?

— Спидо, — говорит Алим. — Вернись, найди телефон — глянь, заработал ли. Не заработал — топай в город, звони Модину и Линкольну.

Спидо — крепкий маленький ублюдок, но он самый мелкий из всей банды и в этой движухе наименее полезен. К тому же из всех он легче всего сойдёт за пацанчика из церкви, у которого единственная банда — Бог и все Его ангелы. Девчонки думают, что он милый и смешной. Старушки смотрят на него — и им кажется, что он только тем и занят, что развозит еду тем, кто сам из дома не выходит. Большинство мужиков видят в нём старательного молодого работягу: до школы, поди, газеты разносит, поздним днём газоны косит, а по субботам на автомойке вкалывает.

— И запомни, — говорит Алим, — они притащат пластик и упаковочную ленту, так что мы сможем завернуть два буррито для Гектора Салазара.

Спидо ухмыляется.

— Передай Гектору еду навынос — на его дневной выход в море. Я пошёл, бро.

При всём этом мокрая купюра у них под ногами держит Алима как загипнотизированного, так что Джейсон спрашивает:

— Мы заходим или как?

— Дай минуту, — говорит Алим. — Я стратегию прикидываю.