Он на секунду задумался, оглядывая верстак, потом решительно сгреб в горсть несколько мелких пружинок, пару латунных винтиков и длинный тонкий надфиль. Все это богатство отправилось в недра бездонного мешка.

— Ладно, на месте разберемся. Если что серьезное — в мастерскую забирать придется.

— На месте починим, — уверенно сказал я. — У тебя руки золотые, справишься.

Игнат лишь хмыкнул, затягивая горловину мешка. Лесть на него не действовала.

Тут дверь распахнулась, и в подвал влетел запыхавшийся Бяшка.

— Карета подана! — отрапортовал он, утирая пот со лба. — Сторговался за двадцать копеек!

— Шустрый ты, — одобрил я. — Ну, веди.

Мы выбрались на свежий воздух. Морось усилилась, превращаясь в нудный осенний дождь.

У ворот Апраксина двора нас ждал обшарпанный экипаж с флегматичной лошадью, которая, казалось, спала стоя, несмотря на суету вокруг.

Игнат, кряхтя, закинул мешок в ноги, уселся сам, заняв добрую половину. Я кивнул Спице, и тот, робко озираясь, примостился на откидной скамеечке напротив.

— Ну, бывайте. — Он мотнул кудрявой головой. — А за наводку... сочтемся потом?

Глаза у него хитро блеснули.

— Не ссы, сочтемся, — кивнул я.

— Трогай! — скомандовал я извозчику.

Пролетка дернулась, колеса загремели по булыжнику. Бяшка махнул рукой и тут же растворился в толпе, высматривая новую жертву для своих коммерческих талантов.

Ехали молча.

Спица сидел тихо, как мышь, боясь лишний раз пошевелиться рядом с суровым мастером. А я прокручивал в голове план действий.

Путь до приюта занял минут тридцать. Когда пролетка остановилась у знакомых ворот, мастер вылез первым. Он поправил кепку, оглядел казенное здание, высокий забор, вывеску «Приют...».

— Хм... — выдал он, прищурившись.

— Что такое? — спросил я, расплачиваясь с извозчиком.

Левша посмотрел на меня. Взгляд его изменился.

— Думал, брешешь ты, парень, — глухо сказал он. — А тут вон оно как... И правда приют.

Он перевел взгляд на Спицу, который в своей курточке выглядел как ходячая реклама сиротской доли, потом снова на меня.

— Стало быть, и про гречку не наврал?

— Заходи, сам увидишь, — усмехнулся я, толкая калитку. — У меня слово твердое.

— Ну-ну... — буркнул он, подхватывая саквояж. — Веди, показывай своих страдальцев.

Мы прошли через двор и завалились в приют.

— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лестницы. — На второй этаж. Мы поднялись в пустующий класс.

Здесь уже вовсю хозяйничал Ипатыч, он раздобыл где-то жестянку с керосином и теперь усердно, сопя от натуги, натирал бока Зингеров тряпкой. Запах стоял соответствующий — резкий, бьющий в нос.

Варя сидела на подоконнике, поджав ноги, и следила за происходящим. Спица, юркнув в комнату следом за нами, тут же притих в углу.

— Бог в помощь, Ипатыч, — сказал я с порога. — Гляди, кого привел.

Игнат, тяжело ступая, прошел в центр комнаты. Он сбросил мокрый картуз на парту, поставил свой мешок и неодобрительно покосился на сторожа.

— И зачем ты грязь разводишь? — прогудел он басом. — Снаружи блеск наводишь, а внутри небось...

Он подошел к первой машинке, бесцеремонно подвинув Ипатыча плечом.

— Ну-ка...

Мастер положил широкую ладонь на маховое колесо и попробовал крутнуть. Ни с места. Колесо словно приварили.

— Так я и думал, — хмыкнул Игнат. — Мертвая.

— Так сломалась же! — вступился Ипатыч. — Заело ее, окаянную. Бесова машина, не крутит и все тут.

Игнат наклонился к самому механизму, шумно втянул носом воздух.

— Пахнет прогорклым салом. Ну-ка, признавайся, чем смазывали?

— Дык... чем положено, да и давно это было, — растерялся Ипатыч. — Маслицем. Экономка прежняя, Аграфена Саввишна, дай бог ей здоровья, всегда велела постным смазывать. Чтоб не скрипело.

Игнат закатил глаза, посмотрел на меня как на соучастника преступления.

— Деревня, — констатировал он. — Постным маслом... Или льняным?

— Ну... какое на кухне было.

— Вот тебе и… — Игнат постучал костяшкой пальца по чугунной станине. — Масло такое, когда высыхает, густеет и схватывает. Клей это, а не смазка. Оно там внутри все склеило намертво. Вал теперь даже клещами не провернешь. Засахарилась машина.

Варя испуганно ойкнула.

— И что теперь? — спросил я. — Выбросить?

— Зачем выбрасывать? — Игнат похлопал машинку по боку, как заболевшую лошадь. — Лечится это. Керосином. Вот тут угадали. — Он кивнул на банку Ипатыча. — Только тереть снаружи толку нет. Керосин давай, — скомандовал он, закатывая рукава по локоть. — И ветошь.

Он забрал жестянку у Ипатыча, ловко открутил пару винтов, снял боковую пластину и щедро плеснул вонючую жидкость прямо в нутро механизма. Жидкость с бульканьем ушла в недра машины.

— Пусть постоит, — заключил Игнат. — А мы пока вторую глянем.