— Есть часы, Иван Ермолаевич. Массивная золотая крышка. А на внутренней стороне — глубокая дарственная гравировка. — Я обрисовал в воздухе круг. — Вензеля, имена. Мне нужно эту надпись свести. Бесследно. Сможете?

Паланто смешно пожевал губами и профессионально нахмурился.

— Категорически заявляю, мон шер ами, что абсолютно бесследно сие действо не пройдет, — выдал он свой вердикт, наставив на меня испачканный в полировочной пасте палец. — Гравировку-с я, разумеется, удалю. Вырежу шабером, отшлифую, заполирую бархоткой и пастой... Но металл уйдет! Понимаете-с? На крышке неминуемо образуется микроскопическая вогнутость. Линза-с, как мы это называем.

Он брезгливо поморщился.

— Профан, уличный скупщик, может, и не заметит. Но если вещь попадет в руки опытного ломбардщика или, не дай бог, оценщика — это будет моветон. Он пальцем проведет и сразу поймет, что клеймо или надпись варварски соскоблили. Цена упадет кратно-с.

Пока француз разглагольствовал, пересыпая речь сложными словечками, я перевел взгляд на его рабочий верстак. Там в специальных тисочках была зажата незаконченная работа — изящная золотая серьга. Паланто, продолжая говорить со мной, машинально, не глядя, взял какой-то тонкий инструмент и потрясающе ловким, легким движением подправил крошечный золотой крапан[1].

Его руки не дрожали. Алкоголик едва мог стоять на ногах, но, когда дело касалось металла, он превращался в бога.

И тут в моей голове громко щелкнула просто-таки гениальная мысль.

Я вспомнил, как на Сенной площади барыги поступают с крадеными пальто и шубами. Они их не просто чистят — они их перешивают, спарывают подкладку, меняют пуговицы и красят так, что старый хозяин пройдет мимо своей вещи и не узнает. В ювелирке, по сути, все то же самое. Так почему бы не изменить лежащие у нас драгоценности до неузнаваемости?

— Иван Ермолаич... — Я прервал его размышления, шагнув ближе к верстаку. — Оставим пока эти часы и линзы. Скажите вот что: у меня остались, скажем так, некоторые ценные вещи. Они мне не нравятся. Можно их, э-э-э, перелицевать?

Француз удивленно вскинул бровь.

— То есть как-с?

— А так. Сменить фасон. Где-то поменять камни — из одного изделия вынуть, в другое вставить. Где-то — переделать оправу на французский манер. Добавить или, наоборот, убрать какие-то детали. Ну, то есть переделать, обновить так, чтобы я сам в упор ее не узнал?

Паланто замер. В его мутных, пропитых глазах вдруг зажегся настоящий профессиональный азарт художника, которому предложили чистый холст.

— О, юноша... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Да вы мыслите экстраординарно! Это же не просто ремонт, это филигранная задача! Создать новое из старого, вдохнуть иную жизнь в золото... Архисложно, но абсолютно реализуемо-с! Если камни хороши, а металл благороден — я сделаю вам такую красоту, что сам Карл Густавович обзавидуется!

Я понял, что Старка не обманул — этот пьянчуга был именно тем человеком, который поможет нам легализовать многие вещи.

— Договорились. — Я улыбнулся. — Скоро принесу первый материал на пробу.

— Буду ждать, мон шер ами. Непременно-с!

В приподнятом настроении я вышел из полуподвала на сырую улицу. Ветер все так же рвал полы куртки, но внутри меня горел ровный огонь уверенности. Бизнес-модель выстраивалась просто идеально. Оставалось только решить текущие проблемы.

От Разъезжей до нашего Чернышева переулка я долетел как на крыльях. Осенние сумерки уже плотно укутали Петербург, в мутных лужах дрожали желтые отражения редких газовых фонарей, а ледяной ветер с Невы норовил забраться за шиворот. Но я холода почти не замечал. Внутри меня горел ровный, согревающий огонь: план легализации через чокнутого ювелира-француза складывался просто идеально.

Не заходя на чердак, я толкнул тяжелую, обитую дверь приюта, надеясь на кухне перехватить чего горячего, шагнул в тускло освещенный коридор — и едва не сбил с ног человека, метнувшегося ко мне из полумрака.

— Арсений! Слава Создателю... — раздался сдавленный, прерывистый шепот.

Передо мной стоял Владимир Феофилактович.

Он был бледен как полотно, а руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, мелко и противно дрожали.

Чуйка мгновенно взвыл об опасности.

— Что стряслось? — Я жестко перехватил его за запястья, заставляя смотреть мне в глаза. — Говорите четко и быстро.

— П-полиция была, — выдохнул директор, затравленно озираясь на пустой коридор, словно тени по углам могли греть уши. — Околоточный надзиратель... Никифор Антипыч его звать. Ворвался ко мне в кабинет, как к себе домой. Злой как черт.

— Что искал?

— Он искал шкета... белобрысого, кудрявого. Спрашивал, где Бяшка. Тьфу ты, прилипло же… Николая. Грозил приют по бревну раскатать, если не выдам его!

Сука.

Я мысленно грязно выругался.

— Вы ему что сказали? — Мой голос стал тихим и холодным.