— Сейчас! — кивнула обрадованная Сашуля и умчалась за водой.

— Федя, ты как? — взволнованно спросил я, и пациент посмотрел на меня вполне осмысленным взглядом.

— Да чей-та морозит меня, — пожаловался он на чистом русском.

— Отходняк? — догадался Самарцев и предложил: — У меня с собой всегда фляжечка с коньяком есть. Будешь?

— Угум! — радостно осклабился Федор и весь подобрался. У него даже руки затряслись в предвкушении этого прекрасного напитка.

Я хотел было остановить коллегу, но потом подумал: Федя и так пьет по-черному, от одного глотка уж точно хуже не будет.

Самарцев, нимало не брезгуя, протянул ему свою миниатюрную серебряную фляжку с филигранной чеканкой — из тех, с какими некоторые эксцентричные дамы любят ходить в театры. Федор доверчиво потянулся к ней, словно младенец к материнской груди, схватил и поднес к губам. И вдруг с отвращением отбросил. Его всего трясло и скручивало рвотными спазмами.

— Отвернуло, — заметил Самарцев и восхищенно покачал головой.

— Интересно, его вообще от всего отвернуло или только от спиртного? — задумчиво пробормотал я.

— Вот вода! — Дверь открылась, и в комнату вошла Сашуля с большой кружкой, наполненной практически доверху.

— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся Самарцев и протянул кружку Федору.

Мы с Александрой Ивановной стали наблюдать за реакцией «подопытного кролика».

Федор как ни в чем не бывало принялся пить. Пил он долго, громкими глотками, с превеликой жадностью.

— Ну хватит, Федька, лопнешь же, — добродушно сказал ему Самарцев и отобрал полупустую кружку.

— А где здесь туалет? — вполне внятно спросил Федор и даже слегка покраснел, искоса взглянув на единственную среди нас даму.

— Пойдем, отведу, — предложил Самарцев.

— Пойти с вами? — спросил я. — А то мало ли…

— Да ну, сколько того Федора, — насмешливо хмыкнул Самарцев, — сам справлюсь. А вы покамест растормошите остальных. Кажется, действие препарата потихоньку прекращается. И попробуйте сначала дать им спиртное, а уже потом напоите водой.

— Да там коньяка почти не осталось, — сказала Александра Ивановна, подбирая фляжечку.

— Зато запах есть, — нравоучительно ответил Самарцев. — Главное — понять, отвратило их всех или нет. Если да, то потом на этом такие деньжищи делать можно, что ого-го.

— Прежде всего — спасать людей! — строго поправила его Александра Ивановна. — И семьи.

— Да один черт! — отмахнулся Самарцев, подхватил снулого Федора под руку и потащил его прочь из комнаты.

А мы остались наблюдать за Коляном и Ерофеем.

— Интересно получается… — пробормотал я. — Почему Федор сразу пришел в себя, даже разговаривает нормально, а эти так и сидят, словно зомби?

— Стаж, — загадочно ответила Сашуля.

— Что «стаж»? — не понял я.

— Ерофей и Николай регулярно пьют уже лет по двадцать, а Федор всего-то года два от силы.

— Занятно, — протянул я. — В таком случае, вполне вероятно, в себя эти товарищи придут лишь после новогодних праздников. Да и то не факт.

— Это надо обязательно записать в журнал, — возбужденно сказала Сашуля.

Пока мы осматривали «пациентов», проверяя реакцию зрачков на свет и считая пульс, вернулся Самарцев и привел Федора. Взгляд у того снова остекленел, и передвигался он на негнущихся ногах.

— Ну, как он? — спросил я для проформы, хотя и так все было понятно.

— Все свои дела сделал и снова стал овощем, — с сожалением сказал Самарцев и аккуратно пристроил Федьку на пол, рядом с остальными.

Те никаких признаков разумной жизни так и не подавали.

Мы закончили с ними и вернулись к флигелю, по дороге обсуждая, как выстроить наблюдение за «клиентами» и что стоит вносить в журнал, а что нет.

— Ой, смотрите! — воскликнула Александра Ивановна, указывая вперед, и мы остановились.

А посмотреть было на что: у флигеля, около крылечка, стояли Чепайкин с бородатой козой Афродитой и дружно кручинились.

— Арсений Лукич! — удивился я. — А вы здесь какими судьбами?

— Так мы это… — запинаясь, начал было Чепайкин, но как-то быстро сдулся и умолк, зачем-то укоризненно взглянув на Афродиту.

— Мэ! — флегматично ответила та и тяжко вздохнула, совсем как Чепайкин.

На улице было холодно, козе явно хотелось в теплую сарайку, а тут ее заставляли стоять на морозе.

— Почто животное мучаешь, Арсений? — сурово спросил Самарцев.

— Так я это… — снова замялся тот и так дернул козу за поводок, что она опять заблеяла.

— Что происходит? — начал выходить из себя Самарцев.

— Пришел мириться, а тетя Нина не пускает? — предположил я.

Чепайкин мучительно покраснел, снова тяжко вздохнул и умоляюще посмотрел на меня.

— Что она говорит? — сочувственно спросила Сашуля.

— А, — махнул рукой Чепайкин и пригорюнился.

— Да говори ты! — возмутился Самарцев.