— В последнее время я взял за правило регулярно обивать пороги храма. Внимая мудрым проповедям епископа Электры, я физически ощущаю, как мой разум проходит очищение, а душа сбрасывает свинцовый груз былых грехов. Именно это перерождение и даровало мне силы следовать заветам Богини, неся в этот мир лучи надежды и сострадания.

Святой Энтони утвердительно кивнул:

— Пред ликом Богини паства судится исключительно по меркам добродетели. Сословные предрассудки, равно как и разница полов, здесь не имеют ни малейшего веса.

— Да обретут те, кто прозябает на самом дне, спасительную гавань. Да отступит от них первобытный страх, уступив место вечному покою.

— Хвала Богине.

Клейн и епископ Электра синхронно, привычным жестом очертили на груди четыре точки по часовой стрелке:

— Хвала Богине!

Дождавшись, пока архиепископ переключит свое внимание на прочих гостей, Клейн направился к фуршетному столу, намереваясь промочить пересохшее горло бокалом искрящегося шампанского.

В этот самый миг его цепкий взор выхватил приближающегося джентльмена.

Кожа незнакомца уже тронулась легкой дряблостью, а под жилетом явственно выпирал солидный живот. Впрочем, невооруженным глазом было видно: в годы бурной юности этот мужчина слыл писаным красавцем. Да и сейчас, благодаря смеющимся, бездонно-синим глазам и щегольски подкрученным усам, он источал весьма притягательный, зрелый шарм.

Клейн прекрасно помнил недавние наставления парламентария Махта и безошибочно опознал в нем графа Холла — лорда верхней палаты и влиятельнейшего банкира Королевства.

Разумеется, для самого сыщика куда больший вес имел совершенно иной, негласный титул этого вельможи: отец мисс «Справедливости». Сама Одри неотступной тенью следовала за графом; ее сияющие, полные живого интереса глаза неотрывно изучали Дуэйна Дантеса, предвкушая грядущую светскую беседу двух джентльменов.

Под этим пристальным девичьим взглядом юноша вновь почувствовал легкий, предательский укол неловкости.

«Я кровь из носу обязан удержать фасад Дуэйна Дантеса… Безродный выскочка, отчаянно рвущийся в высший свет, просто обязан выказать толику робости в подобный миг. Да и для прожженного ценителя женской красоты оказаться под прицелом самой ослепительной жемчужины Баклунда — испытание не из легких. Но вместе с тем, он должен бессознательно распушить перья, блеснуть эрудицией и пустить в ход весь свой мужской шарм. А учитывая тот факт, что за его спиной — годы кровавого выживания на Южном континенте и баснословные капиталы, в его осанке неминуемо сквозит затаенная, железобетонная гордость. И как бы ни бушевала душа, внешне он сохранит ледяное достоинство — почтение без малейшего намека на раболепие…» — эти мысли вихрем пронеслись в сознании Клейна. Растянув губы в мягкой улыбке, он учтиво приветствовал подошедшего графа:

— Достопочтенный граф. Буквально пару минут назад мой взор ненароком зацепился за ваш чек. Ваша безграничная щедрость и благородство вызывают у меня поистине искреннее восхищение. И что самое поразительное — вы вершите эти благие дела в абсолютной тишине, не трубя на каждом углу о размере своего дара.

Граф Холл добродушно рассмеялся:

— О нет, мои заслуги меркнут на фоне ваших. Ибо та цена, которую пришлось заплатить мне, не идет ни в какое сравнение с вашими жертвами.

Скрытый подтекст читался кристально ясно: пятнадцать тысяч фунтов вполне могли составлять десятую, а то и пятую часть всех капиталов Дуэйна Дантеса. В то время как для самого графа десятка тысяч была каплей в море — жалкой тысячной долей, если не меньше. А значит, первый джентльмен оторвал от сердца куда более значимый кусок, проявив поистине неподдельную, кристально чистую искренность.

— Смею полагать, любая лепта, способная вытащить со дна тех, кто отчаянно жаждет прорубить себе путь к свету через знания, достойна величайшей хвалы. Если смотреть под этим углом, то вся пропасть между десятью и пятнадцатью тысячами сводится лишь к сухой арифметической разнице в пять тысяч монет, — Клейн, вложив в голос максимум задушевной искренности, виртуозно, словно невзначай, скользнул взглядом по внимательно слушающей златовласой барышне.

Сыщик прекрасно отдавал себе отчет в том, что для любого мало-мальски толкового «Зрителя» подобная «незаметность» вопит громче сирены.

Одри, с легкой полуулыбкой на губах, безмолвно внимала диалогу отца и Дуэйна Дантеса, всем своим видом демонстрируя абсолютное неведение о том самом мимолетном взгляде. Наткнувшись на эту стену глухого равнодушия, Клейн почувствовал, что его актерская игра дает досадную трещину из-за банальной нехватки обратной связи.

Граф Холл лишь добродушно усмехнулся:

— Что ж, позвольте каждому из нас остаться при своем мнении. В конце концов, это ничуть не мешает нам рассыпаться во взаимных комплиментах.

— Невооруженным глазом видно: в былые годы вам довелось хлебнуть лиха и на собственной шкуре познать всю горечь нищеты.